— Беда мне с ним, — сказал он, вздохнув. — Митя умен, честен, талантлив. Как не чувствовать эту душевную пустоту, эту ложь — ведь она лжет ему на каждом шагу! Как не видеть, что она просто ставит на него, как ставят на карту?
— Он видит, и чувствует, и понимает все это в тысячу раз больше, чем ты.
— Ты думаешь? Тогда почему же…
— Потому что он любит ее.
Андрей пожал плечами:
— Это не любовь, а болезнь воли. Любить такую женщину — это значит любить самые темные стороны собственной души.
Мне вспомнилась Глафира Сергеевна, пополневшая, с тяжелым, исподлобья, взглядом, и рядом с нею — Крамов, вежливый, бледный, в прекрасно сшитом костюме, под которым чувствовались узкие плечи, тонкие ноги.
— Андрей, мне давно хотелось… Может быть, я должна была рассказать тебе об этом сразу же после того, как я узнала, что ты любишь меня.
Я замолчала. Потом начала: «Ты помнишь?» — и опять замолчала. Мне казалось, что я ничуть не волнуюсь, а между тем почему-то трудно было вздохнуть.
— Но теперь это стало уже невозможно… Теперь, когда и я люблю тебя, — сказала я шепотом. — Помнишь, когда ты уезжал из Ленинграда в прошлом году, я нашла тебя на вокзале и сказала, что не хочу, чтобы ты уехал, не простившись со мной?
Андрей кивнул.
— Я тебе сказала тогда: «И есть еще другая причина, о которой я тебе когда-нибудь расскажу».
Андрей снова кивнул. Он слушал, не сводя с меня ожидающего, тревожного взгляда.
— Эта причина заключалась в том, — продолжала я, нарочно твердо выговаривая до конца каждое слово, — что я тогда была влюблена в Митю. Я знаю, что в тот день или даже в ту минуту, когда я почувствовала, что влюблена, мне нужно было бросить все и поехать к тебе, где бы ты ни был. Не для того, чтобы сказать, что я люблю тебя, — тогда я тебя еще не любила, а для того, чтобы объяснить, что происходит со мною. А я не только не сделала этого, а наоборот — все время мне было страшно, что ты приедешь, и я не хотела этого и не могла заставить себя написать тебе хоть одно слово.
Забыла сказать, что, гуляя по парку, мы встретили черненького мальчика в тюбетейке, который гнал куда-то стадо толстоногих смешных страусят, и попросили его показать нам Большой загон — ту часть заповедника, где звери живут на свободе. Мальчик сказал, что нельзя, но мы стали так горячо уговаривать его, что он наконец согласился: запер страусят в вольер, провел нас через дырку в заборе и теперь шел за нами, удивляясь, что мы не обращаем на диковинных антилоп гну и яков никакого внимания.
— Родная моя, — сказал Андрей с нежностью, от которой у меня несмело забилось сердце. — Спасибо, что ты первая сказала мне об этом. С моей стороны было слабостью уехать, не попытавшись даже узнать, правда ли это? Ты понимаешь, это было очень трудно — написать тебе такое письмо, чтобы ты не поняла, что я догадался.
— Догадался? О чем?
— А вот антилопа сайгак, — сказал мальчик, указав на странную овцу с большим, смешным носом, которая спала на кургане, а когда мы подошли поближе, лениво поднялась, постояла и снова легла.
Андрей погладил мальчика по голове и засмеялся:.
— Помнишь записку, которую ты послала Мите? Он показал ее мне, когда я подошел к нему на съезде. Ты понимаешь, я мог понять все, что угодно. Ты не раз упоминала о каком-то военном враче, с которым ходила на гастроли МХАТа. Я был готов предположить, что ты любишь другого. Но представить себе, что этим другим мог оказаться Митя… И вот я вернулся в Анзерский посад и стал ждать твоих писем. Я перечитывал их без конца — все казалось, что ты напишешь об этом. Но ты молчала, и тогда… Что же мне оставалось? Я старался понять тебя, войти в твою жизнь. Только не подумай, что это был обдуманный план. Так же как произошло это счастье — то, что я тебя полюбил, — так же произошло и то, что я не мог отказаться от своей любви.
Какое-то изящное тонконогое животное с откинутыми назад ушами пряталось от солнца в тени деревьев, окружавших пруд. Мальчик обернулся, должно быть, хотел рассказать об этом животном, и замер, увидев, что я обнимаю Андрея.
— Постой же, дай досказать.
Но я больше не слушала. Я целовала его.
Мы не поехали в Ялту, вернулись в зерносовхоз, и хорошо сделали: оказалось, что не только товарищи по работе, но и полузнакомые люди недовольны тем, что свадьба была «сыграна на стороне», как с укоризной сказал мне Репнин. К Репнину я побежала в первый же день приезда, потому что оказалось, что в зерносовхозе меня ожидало письмо от Маши. Она благодарила меня за хлопоты — я говорила о ней в Сальском райздраве. «Впрочем, нетрудно догадаться об инициаторе, — писала она, — поскольку Данила Степаныч пишет мне очень часто, все убеждает переехать в Сальск. Я бы и рада пожить с мамой, которая становится очень стара, да ведь кто же отпустит меня из Анзерского посада?»
Меня поразило то почти боязливое выражение, с которым Данила Степаныч попросил разрешения прочитать письмо своими глазами.
— Значит, была бы рада? — дрогнувшим голосом сказал он. — Так будет же рада!
Я стала говорить, что дело может долго пролежать в Ростове, он слушал и покорно кивал головой.
