Переход к деспотическому единоличному правлению в восьми провинциях не был простой сменой лиц, стоявших у руководства, как это бывает при простой смене кабинета. Это было коренное, органическое изменение, сказывавшееся на общем духе, политике и методах всей государственной организации. Законодательные собрания и различные органы народного контроля над исполнительной властью и над постоянным административным аппаратом исчезли, и отношение к общественности со стороны гражданских властей — от губернатора и ниже,— а также со стороны полиции изменилось. Это был не иросто регресс, не просто возврат к периоду, предшествовавшему созданию конгрессистских правительств. Это было нечто гораздо худшее. С точки зрения так называемого права это было возвращение к неограниченному деспотизму 19 века. На практике дело обстояло еще хуже, ибо прежнего доверия и отеческой опеки уже не было, а английский элемент в органах администрации был полон страха и страстей, которые испытывали старые привилегированные круги, чувствуя, как почва уходит у них из-под ног. Им нелегко было выносить более двух лет существование конгрессистских правительств; им претило проводить политику и выполнять приказы тех, кого прежде всегда можно было отправить в тюрьму, если они чем-либо докучали. Теперь им хотелось не только вернуться к старым порядкам, но и водворить этих смутьянов в надлежащее место. Каждого крестьянина в поле, каждого рабочего на заводе, ремесленников, торговцев, промышленников, лиц свободных профессий, молодых людей и девушек в колледжах, мелких служащих и даже тех индийцев, занимающих высшие административные посты, которые проявили сколько-нибудь доброжелательное отношение к народным правительствам, надо было заставить понять, что английская власть еще существует и с ней необходимо считаться. Именно эта власть будет определять судьбу каждого из них и их шансы на продвижение, а не какие-то временные узурпаторы. Те, кто раньше были секретарями министров, стали теперь хозяевами, распоряжавшимися от имени губернатора, у них снова появилась прежняя надменная манера разговаривать; окружные магистраты вернулись к исполнению своих прежних функций гаулейтеров своих районов; полиция почувствовала, что она может свободнее прибегать к своим старым приемам, ибо она прекрасно знала, что получит поддержку и защиту свыше, даже если превысит свои права. Все можно было делать под покровом войны.
Даже многие из тех, кто относился к конгрессистским правительствам критически, взирали на происходящее с ужасом. Теперь они вспоминали многие достоинства этих правительств и выражали сильнейшее недовольство по поводу их отставки. По их мнению, эти правительства должны были при всех обстоятельствах оставаться на своих местах. Любопытно, что опасения высказывали даже члены Мусульманской лиги.
Если такова была реакция не-членов Конгресса и критиков конгрессистских правительств, легко себе представить реакцию конгрессистов и тех, кто сочувствовал Конгрессу, а также депутатов законодательных органов. Министры ушли со своих правительственных постов, но не отказались от своих мест в законодательных собраниях, не ушли в отставку и спикеры и другие депутаты этих законодательных органов. Тем не менее их оттеснили в сторону, игнорировали, а новые выборы не проводились. С таким положением трудно было мириться даже с чисто конституционной точки зрения, и оно в любой стране вызвало бы кризис. Такая могущественная полуреволюционная организация, как Национальный конгресс, олицетворявшая националистические чаяния страны и имевшая за своей спиной долгие годы борьбы за свободу, ие могла пассивно мириться с подобным деспотическим единоличным правлением. Она не могла оставаться простым свидетелем происходящего, тем более, что все это было направлено против нее. Неоднократно раздавались решительные требования активно выступить против подавления законодательных органов и всякой общественной деятельности вообще, а также против всей политики английского правительства в отношении Индии.
