Конгрессу нелегко было выдвинуть это предложение после всех своих прошлых деклараций и после всего пережитого им. Существовало мнение, что национальное правительство, созданное на таких началах и ограниченное подобным образом, было бы недейственным и довольно беспомощным. В кругах Конгресса это предложение встретило значительную оппозицию, и я сам согласился с ним лишь после длительных и мучительных размышлений. Я согласился с ним исходя главным образом из более широких международных соображений, а также потому, что мне хотелось, чтобы мы, если только это было осуществимо без ущерба для нашей чести, полностью связали свою судьбу с борьбой против фашизма и нацизма.
Однако нас ожидали гораздо более серьезные трудности, а именно — оппозиция Ганди. Эта оппозиция была порождена почти исключительно его пацифизмом. Он не возражал против наших предыдущих предложений оказать поддержку военным усилиям, хотя, без сомнения, он не был согласен с ними. В самом начале войны он заявил вице-королю, что Конгресс может оказать Англии лишь полную моральную поддержку, однако это заявление не отражало политику Конгресса, которая была принята впоследствии и неоднократно провозглашалась. На этот раз Ганди определенно высказался против того, чтобы Конгресс согласился взять на себя ответственность за активные военные усилия. Его убеждение было настолько сильным, что из-за этого вопроса он порвал со своими коллегами и со всей организацией Конгресса. Это причинило большую боль всем тем, кто был с ним связан, ибо нынешний Конгресс был его детищем. Тем не менее Конгресс не мог согласиться с применением принципа ненасилия к войне, и в своем горячем стремлении прийти к соглашению с английским правительством он пошел на крайнюю меру — на разрыв со своим дорогим и любимым вождем.
Обстановка в стране во многпх отношениях ухудшалась. В политической сфере это было очевидно. Даже в экономическом отношении, хотя положение некоторой части крестьянства и рабочих в связи с войной несколько улучшилось, большинство народа сильно пострадало. Кто процветал, так это военные спекулянты, подрядчики и целая орда чиновников, главным образом английских, работавших на войну и получавших за это фантастические ставки. Правительство, очевидно, полагало, что, поощряя стремление к чрезмерному обогащению, оно наилучшим образом способствует развертыванию военных усилий. Продажность и кумовство царили повсюду, и не было никаких общественных рычагов, чтобы сдержать их. Всякая критика рассматривалась как подрыв военных усилий и, следовательно, подлежала запрету в соответствии с всеобъемлющим Законом об обороне Индии. От такого зрелища можно было впасть в уныние.
Все это побудило нас еще раз приложить максимальные усилия, чтобы прийти к соглашению с английским правительством. Каковы были шансы на это? Они были не слишком обнадеживающими. Вся система постоянного гражданского аппарата пользовалась такой свободой от всякого контроля и критики, какой она не знала уже на протяжении двух и даже более поколений. Эти учреждения могли упрятать в тюрьму по суду или без суда любого человека, который был им не по душе. Губернаторы пользовались неограниченной властью над огромными провинциями. Зачем им было соглашаться на какие-либо перемены, если их не вынуждали к этому обстоятельства? На вершине имперского здания восседал вице-король, лорд Линлитгоу, со всей помпой и торжественностью, подобающими его высокому положению. Человек с неповоротливым телом и медлительным умом, твердый, как скала, и почти так же, как скала, безразличный к окружающему, обладающий всеми достоинствами и недостатками старомодного английского аристократа, он искренне и честно стремился найти выход из создавшейся путаницы. Однако его слишком многое сковывало. Он мыслил старыми представлениями и чурался каких бы то ни было новшеств; его кругозор был ограничен традициями господствующего класса, из которого он вышел; он видел глазами и слышал ушами чиновников, которые его окружали; он не доверял людям, говорившим о необходимости коренных политических и социальных перемен; он не любил тех, кто не проявлял надлежащего уважения к высокой миссии Британской империи и ее главного представителя в Индии.
В черные дни германского «блицкрига» против Западной Европы в Англии произошли изменения. Невиль Чемберлен ушел, и это во многих отношениях принесло облегчение. Маркиз Зетланд, это украшение его благородного сословия, также покинул Департамент по делам Индии. Никто его не оплакивал. Его место занял Эмери, о котором не много было известно, но то немногое, что о нем знали, было весьма знаменательно. Он энергично защищал в палате общин японскую агрессию против Китая, выдвигая при этом тот довод, что если они осудят то, что Япония делала в Китае,им придется осудить точно так же и то, что Англия делала в Индии и Египте108. Здравый довод, приведенный в обоснование ложного вывода.
