— Все это одно и то же, Василий Ионович: нагнетение ужасов, страхов угроза Страшным судом, адом, дьяволом. Тут очень метко сейчас сказали: на пуганом ехать легче! Только подобным страхом и держится религия, любая. Вы, если внимательно читали Библию, знаете сие лучше меня, должны знать, обязаны знать! И коня вороного с всадником, держащим так называемую меру в руке своей… И коня бледного, помните? «Я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя — смерть… И ад следовал за ним, и дана ему власть… м — м… постойте!.. Да, — умерщвлять мечом, и голодом, и мором, и зверями…»
Мужики за долгим столом переглянулись. От этой страсть как понятной переглядки у Шурки еще бешенее застучало сердце, слаще сдавило горло. Григорий Евгеньевич, его учитель, знает и Библию наизусть, почище Василия Апостола.
— Все, все — один страх… Разумеется, я не отрицаю, никто не отрицает, — в Библии, книге легенд, сказок, невероятных жестокостей всеблагого вашего бога и довольно скромных чудес, с точки зрения его, бога, возможностей, есть и история, и настоящая народная мудрость, даже у любимого вами Экклезиаста. Но вы берете из Библии самое слабое, неверное, то что указывает и требует брать христианская церковь. Ей важно держать человека в постоянном страхе, в повиновении. Отнимите у православной церкви, у всякой другой, Страшный суд, ад, рай, кару божью и награду на небесах, дайте народу просвещение, больше книг, образования и… нуте — с — все здание рухнет, рассыплется в пыль.
Никто в библиотеке не отозвался ни единым словом: ни согласием, ни возражением. Будто уснули все разом, эдакое вокруг наступило мертвое царство. И храпа не слышно, тихо дрыхнут, уморились, смотрите, какие притворщики! Один дед Василий, отойдя от стола учителя, некоторое время дышал тяжко, его борода, ожив, вздымалась, ходила в сумерках крутой волной по груди, но все реже и тише, словно и он, дедко, готов был задремать, ничего не разобрал из поучения, не понял или просто устал от спора.
Молчание смутило Григория Евгеньевича, он торопливо достал носовой платок.
— Извините, я учу вас, старого человека, — как‑то просительно сказал он, утирая лицо, ни на кого не глядя. — Но, понимаете, Василий Ионович, жизнь… Да, жизнь так далеко шагнула вперед от библейских чудес и страстей, сын человеческий стал таким всемогущим… Обидно слушать ваши ошибочные рассуждения, простите. Вот уж кому действительно нет конца, предела и не будет — могуществу человеческого разума!
Мертвое царство проснулось, задвигалось, заговорило, задымило табаком. Тут уж было полное согласие, одобрение, и Григорий Евгеньевич успокоился, зажег лампу, занялся своими карточками, каталогом, и Шурка успокоился, ему захотелось подсобить учителю.
Эх, ловко бы он припечатал новые книжки печатью, большой, овальной, как печатал, бывало, резиновыми игрушечными буковками Олега Двухголового! Он, Шурка, первопечатник, второй Гуттенберг и Иван Федоров, не поленился, насадил бы лиловых печатей на книжные корки, на заглавие, нашлепал бы и в середку страниц, побольше семи твоих печатей, дедко, — вот это была бы книжечка за семью печатями! Такая не потеряется, какую страницу ни поверни, — везде видно, что книга из народной сельской библиотеки, туда ее и надо, прочитав, вернуть. Шурка не сводил загоревшегося взгляда с печати и чернильной подушечки в жестяной плоской коробке на столе учителя.
А дед Василий тем временем застегивал свой дырявый дождевик, и пальцы его не слушались, долго не находили крохотных палочек, пришитых вместо пуговиц: где их теперь купишь, настоящих, не скоро найдешь, да и за каждую пуговицу деньги плати. Шурка, оторвавшись от библиотечной печати, приметив, как застегивает дедко свой дождевик на палочки, загорелся, по обыкновению: завтра же он наделает таких пуговиц мамке про запас.
— Да и то сказать: верить в бога легче, чем не верить, — загадочно вымолвил дед напоследок, на прощание.
И пошел к порогу, расталкивая ребят, точно опасаясь, что еще не такое скажет, чего и сам боится. Трофим Беженец торопливо уступил ему дорогу в сени, поклонился. Он по — прежнему считал деда за старшего в усадьбе и побаивался.
— Охо — хо — о!.. Всяк за себя стоит, один бог за всех, — вздохнула тетка Ираида.
— А ты, баба, видела, когда он за всех, бог? — спросил Василий Апостол, оборачиваясь с порога.
Глаза его блеснули безумно. Ребята попятились подальше от деда и его неожиданных страшных слов.
— Как это можно увидеть! — отозвалась за онемевшую Ираиду сердито, набожно сестрица Аннушка. — Старый человек, а брякнул такое…
— Бог за всех… стало, и за меня, — не слушая Аннушки, усмехался в бороду дед, но так горько, что лучше бы он этого не делал. — Когда это было — за всех? За меня когда? — совсем злобно крикнул, спросил он. — Я не помню!
— Господь с тобой, что ты городишь?! — запричитали испуганно мамки, сестрица Аннушка громче всех. — Против кого?.. Опомнись, Василь Ионыч! Что с тобой?.. Дайте ему воды испить!