— А как же, есть, конечно, — согласился Аладьин. — Россия — матушка в полсвета, всего‑то у ней с достатком… Да вишь ты, оказия какая: живется простому люду хуже, чем бездомным собакам. А тут иконы старого письма, мудреные молитвенники, писания заковыристые, разное их толкование… Сектанты опять же — бегуны, хлысты, молчальники… Ну, и свихнулся дядя, долго ли. Только скажу вам, Григорий Евгеньевич, доподлинные‑то искатели правды, да и не искатели, они ее, родимую, давно — о нашли, настоящие‑то борцы за правду, смельчаки, народные богатыри, не по шоссейке в монастырь прежде шли, не по деревням шлялись, не милостыню просили, а топали по известной вам Владимирке, в Сибирь. Правда‑то в кандалах ходит, не знаю, как сейчас…
— Ну да, ну да! — теперь торопливо согласился учитель. — Но я говорю не о революционерах… Говорю о тех, что ищут прежде всего сути жизни, ее смысла, для чего человек живет, страдает. Русский человек любит искать, думать, решать в спорах вопросы духа, совести, человеческого существования. Это наша, я бы сказал, национальная черта характера, загадка русской души, как говорят иностранцы.
— Это вы насчет пустословия? Хлебом не корми — дай языком почесать… Верно, дрянная привычка, отвыкать пора. Да ведь, кажись, и отвыкаем, переходим от слов к делу. Загадка русской души теперь другая, та самая, по моей думке, что нынче весной началась и никак ей не видно конца. Ни тпру, ни ну!.. Вот это за — гад‑ка! Но я полагаю, народ и ее раз — га — да — ет, многозначительно добавил Аладьин, и библиотека загудела от мужичьего согласия, и ребятня завозилась в кути от непонятной радости: под шум славно размять косточки, перевести дух. — Встречал я и таких искателей, про которых вы говорите, Григорий Евгеньевич, не часто, а встречал — с перевернутыми мозгами. От ума пропадал человек. Опять же потому, что жил при старом режиме — прижиме. Но в глаза больше бросаются всегда вот такие — в рясах, рваных рубахах, здоровые да сильные, про которых рассказываю. Их большинство, лодырей — странников. И бабы водятся, молитвенницы, монашки, не приведи бог какие. Кабы не ребятишки тут, сказал бы, чем они охотно занимаются… ну, да и так понятно. Бабы — праведницы в черных платьях и белых платочках, у иных и платки как сажа, лицом страсть постные, выражением то есть, а румяные, не старые, грудастые. Смотреть на них омерзительно: губы бантиком, глазищи бесстыжие, так и зовут на сеновал. А уж которые тощие, лохматые, седые — прямо оторопь берет, что ни спросят — скорей подашь, только бы отвязаться. Откажи ей, ведьме, — загрызет, проклянет на все село… Но скажу, не скрою: женщин среди святых лодырей мало. Разумею так: женщина совестливее нашего брата мужчины и работящее.
Не было мамок в библиотеке, то‑то бы они погордились такими словами Аладьина! Мужики, конечно, заворчали, но не сильно, больше для прилику: своего бьют брата, хошь не хошь — надобно возражать, защищаться. Дяденька Никита словечка не уступил мужикам, еще добавил: