Книга превосходила широтой охвата любую предшествовавшую ей публикацию. Поразительно, но Гумбольдт умудрился написать книгу о вселенной, в которой ни разу не упомянут Бог. Да, природа, по Гумбольдту, «оживлена одним дыханием – от полюса до полюса одна жизнь излита на горы, растения, зверей, поселена в грудь человека», но дыхание это проистекает из самой земли, которой не требуется никакое божественное посредничество{1524}. Тех, кто его знал, это ничуть не удивило, так как Гумбольдт никогда не был набожным человеком, как раз наоборот{1525}. На протяжении всей жизни он подчеркивал ужасные последствия религиозного фанатизма. Он критиковал как миссионеров в Южной Америке, так и прусскую церковь. Вместо Бога у Гумбольдта торжествует «чудесная сеть органической жизни»{1526}. (Церковь, шокированная богохульной, по ее мнению, книгой, после выхода в свет «Космоса» клеймила в своей газете Гумбольдта за то, что он «заключил пакт с дьяволом»{1527}.)
Читающая публика была взбудоражена. «Если бы республика литературы взялась менять свою конституцию, – писал один из рецензентов «Космоса», – и сама выбирать себе властелина, то интеллектуальный скипетр был бы вручен Александру фон Гумбольдту»{1528}. В истории книгоиздания популярность книги «эпохальна», как провозглашал немецкий издатель Гумбольдта{1529}. Никогда еще не бывало такого вала заказов, даже при публикации шедевра Гёте «Фауст».
«Космосом» зачитывались студенты, ученые, художники, политики. Австрийский канцлер князь фон Меттерних, полностью расходившийся с Гумбольдтом по вопросам реформ и революций, отмел всякую политику и с воодушевлением говорил, что на столь величественный труд оказался способен один Гумбольдт{1530}. Поэты были в восторге от книги, музыканты тоже, французский композитор-романтик Гектор Берлиоз назвал Гумбольдта «потрясающим писателем»{1531}. По словам Берлиоза, книга приобрела такую популярность среди музыкантов, что один из них «читал, перечитывал, вникал и понимал» «Космос» в перерывах при исполнении оперы, пока его коллеги-исполнители продолжали играть{1532}.
В Англии супруг королевы Виктории, принц Альберт, затребовал экземпляр книги для себя{1533}, Дарвин с нетерпением ждал появления ее английского перевода. Всего через несколько недель после издания книги в Германии во Франции появилось неофициальное английское издание – перевод такого отвратительного качества, что Гумбольдт забеспокоился за свою репутацию в Британии{1534}. Этот безжалостно урезанный вариант его «бедного “Космоса”» получился совершенно нечитаемым{1535}.
Как только экземпляр книги попал в руки к Гукеру, тот предложил его Дарвину. «Вы действительно уверены, что можете уступить мне “Космос”? – спрашивал друга Дарвин в сентябре 1845 г. – Мне не терпится его прочесть»{1536}. Не прошло и двух недель, как он получил желаемое – увы, всего лишь неофициальную копию. Он возмущался «никуда не годным английским», тем не менее был впечатлен тем, что читает «точное выражение своих мыслей», и мечтал поскорее обсудить «Космос» с Гукером{1537}. Он говорил Чарльзу Лайелю, что поражен «мощью и насыщенностью» книги{1538}. Кое-что разочаровало Дарвина, так как кое-где он усмотрел повторения «Личного повествования…», но другие места были «восхитительными»{1539}. Ему польстило, что Гумбольдт упомянул его «Путешествие на “Бигле”». Через год, когда Джон Муррей издал одобренный автором перевод «Космоса», Дарвин поспешил его приобрести{1540}.
Но, невзирая на весь успех, Гумбольдт чувствовал неуверенность. Ему запомнился неблагоприятный отзыв; как и в прошлом, в случае с его «Личным повествованием…», этот критический отзыв появился в британском консервативном Quarterly Review. Гукер рассказал Дарвину о гневе, который вызвала у Гумбольдта статья о «Космосе» в Quarterly Review{1541}. Через два года, в 1847 г., когда вышел второй том, Гумбольдт так переживал из-за возможной реакции на книгу, что умолял издателя быть с ним откровенным{1542}. Но причин беспокоиться не было. Издатель писал Гумбольдту, что покупатели дерутся «в настоящих битвах» за экземпляры и «прямо-таки грабят» прилавки{1543}. Предлагались взятки, и упаковки книг, предназначенные книготорговцам в Санкт-Петербург и Лондон, перехватывались и перенаправлялись по инициативе агентов заждавшимся покупателям Гамбурга и Вены.
