Настырный Кепкин настолько заинтересовался, что добыл в республиканской библиотеке две подшивки «Ла вок де текнико», обложился ими и словарями испанского языка, искал: нет ли еще чего-нибудь на эту тему? И нашел. Заметка в форме письма в редакцию (так научные журналы публикуют непроверенные сообщения) извещала, что одну из исчезнувших собак, сеттера темной масти с приметным желтым пятном (№ 2750), обнаружили на окраине Эсмеральдеса – изможденную, грязную, в репьях; на хвосте была привязана консервная банка. Пес побывал в переделке. Авторы (на сей раз только Мюллер и Кац: Санчес-Мария Квадригес, видный физиолог, вероятно, испугался за свое реноме) изучили жестянку, надеясь установить, куда ж попал пес из камеры.
Банка была из-под говяжьей тушенки известной бразильской фирмы «Торо». Но в магазинах города консервов с такой этикеткой (бычья голова на фоне пальм и моря) не было; продавцы сомневались даже, поступали ли они когда-нибудь в продажу. Запросили фирму «Торо» в Рио: когда выпускали тушенку в таких банках, где продавали? – и получили обескураживающий ответ: никогда не выпускали. Этикетка была признана малопривлекательной и забракована, ее не наклеили ни на одну банку тушенки. «Научный факт, каким бы странным он ни казался, – пытались свести концы с концами авторы письма, – подлежит обсуждению. Наше резюме таково: поскольку банок с такими этикетками не было в прошлом и нет сейчас, то их время, видимо, еще не пришло. Следовательно, собака-2750 перешла из камеры эмоциотрона в будущее (три других, вероятно, тоже), а затем наш мир настиг ее».
Кепкин – личность несерьезная, любитель розыгрышей. Он приволок как-то в лабораторию автомобильное магнето, подвел провода от него к двум ввинченным снизу в стул шурупам и, когда кто-то садился на стул, крутил ручку; севшего подбрасывало на полметра. Мы ему платим той же монетой. И когда он рассказал о письме в редакцию, даже совал журнал: «Ну прлочитайте сами!» – мы его подняли на «бу-га-га». Этот шельмец желает, чтобы мы убили несколько дней на перевод с испанского, а потом будет ржать (рлжать), указывать пальцем: чему поверили! И мы – Стриж, Радий и я – послали его подальше.
…Так было во всех вариантах – кроме одного. Того, в котором теории «2n» и «Собаки у столбика» не остались пустым трепом за бутылкой вина. Здесь Кадмич очень логично доказал, что южноамериканские собаки удалялись вовсе не в светлое будущее, чтобы вернуться оттуда с банкой на хвосте, а – по принципу наименьшего действия – в иные измерения.
Но об этом речь пойдет в своем месте. А прежде – как сам Герочка-то наш, знаток испанского, флибустьер и неустрашимый гидальго, переходил по Пятому.
…Кепкин в стартовом кресле, пульс нормальный, костюм обычный (это входит в программу, чтобы обычный – максимум вероятия). Электроды ювелирно подведены к «акупунктурным точкам» его тела не только через кресло, но и – к голове, лицу, шее, рукам – посредством электродных тележек (наш вид южноамериканской ЭСС применительно к человеку: не такой жестокий, упор больше на сознательность). Я за пультом «мигалки», Алла Смирнова на медицинском контроле, Стриж (в том варианте, где он есть) ассистирует. Тюрин переживает.
Седьмая попытка «божественного» переброса с упором на сверхсознание. Первые шесть не дали ничего. Кепкину задано внушать себе отрешенность, покой, ясность – воспарить над миром. «Все до лампочки… – доносится к нам с помоста. – Все до срл…» Алка негодующе хмыкает в углу.
Индикаторы на пульте показывают приближение резонанса с Пятым, полосы сходных вариантов.
– Герка…товсь! – И я включаю музыкальный сигнал, способствующий отрешенности и переходу: в нем музыкальные фрагменты из Вагнера, моцартовского «Реквиема», Шестой и «Фатума» Чайковского – все вселенское, горнее, потустороннее – в ревербирующем электронном звучании.
Нажатием других клавиш откатываю электронные тележки – чтобы Кепкину было свободно двигаться, совершать приспосабливающиеся к переходным вариантам действия. Все затаили дыхание.
И ничего. Резонанс кончился, сигнал затих, стрелки индикатора ушли вправо, а Гера по-прежнему в кресле на помосте излагает свое «кредо»:
– Все до лампочки… Все до срла…
– Хватит, слазь, – говорит ему Саша, потом напускается на Аллу: – А ты не хмыкай под руку. Подумаешь, слово сказал!
Кепкин сконфуженно выбирается из кресла, спускается к нам.
– Слушай, у тебя что – нет уверенности? – сочувственно спрашивает его Тюрин. – Не веришь в возможность переброса?
– Он в себя не верит! – Я вырубаю питание.
– Да нет, я верлю… – Гера сам расстроен. – Только что-то останавливает… Прледчувствие какое-то.
– Да он просто боится, – мелодично произносит Алла. – Я же по приборам вижу. Пульс начинает частить, давление падает, выделение пота, дрожь в животе, в промежности… словом, сердце в пятках.
Кепкин беспомощно смотрит на нее, пытается шутить:
– А какими прлиборами ты обнарлуживаешь, что серлдце уже в пятках?
Смирнова ясно смотрит на него – и не отвечает. Это тоже ужасно.
