— Вы не поняли, Виктория Романовна? Вам не удастся привязать его к какому-либо из миров, потому что это уже не в вашей власти. А существовать без своего мира долго он не может. Рано или поздно присоединился бы к нам. Собственно, именно это скоро и произойдет.
Он ведь попрощался со мной, паршивец.
И ни словом не обмолвился. Понял, что ему не удастся попасть в новую книгу — и смирился? Ренрих?! Да ладно! Не верю…
— То есть, вы не выпускаете его из хижины, чтобы он не смог попасть в мир книги, которую я пишу?
— Да бросьте. Он уже был бы в сюжете. Мы не творим жестокость. Мы просто ждем.
И правда! Зачем суетиться, когда можно в сторонке подождать? Я вспомнила бледного до серости, почти прозрачного Ренриха. Это не была игра воображения, мне не померещилось с перепугу.
Ренрих действительно исчезал. Просто потому, что «таков порядок» и какой-то невообразимый говорящий и мыслящий хаос нужно подпитать ради возможности существования других воображаемых миров.
Психоделическое безумие какое-то.
Ладно. Я не против — пусть миры существуют. Но почему для этого должны развоплощаться такие, как Ренрих?! Что он сделал?
— Он не вписывается в картину мира, — словно услышав мои мысли, пояснил Филин. — А все, что не вписывается в картину — постепенно ее разрушает. Как разрушает пейзаж случайная клякса…
А может, я зря считаю, что он мне тут говорит всю правду? Может, залечивает, чтобы я успокоилась, а Ренриха там пытают, чтобы он выдал сообщников. Или информаторов… кляксы, разрушающие пейзаж.
— Таков порядок, уж вы-то должны понимать, что во всем, даже в сюжете, есть свои правила, — заметил наблюдатель. — В конце концов Ренрих смирился. А вы будете упрямиться? Пожалуйста, давайте без слез. Я не понимаю их информационной нагрузки.
Смирился, значит.
Что-то верится все меньше.
— Я хочу его видеть!
— Ну-ну, Виктория Романовна — укорил Филин. — Нельзя же учитывать только собственные желания. Вы создаете опасность для всех других авторских миров, понимаете?
— Не понимаю, — сказала я. — У вас что-то с сюжетом, господин наблюдатель. Не складывается.
— Разве? — озадачился парень и вытянул шею, словно хотел разглядеть где-то над моей головой: что же там такого, в сюжете, неправильного.
— Угу, — произнесла я. — Из всего вами сказанного выходит, что вы — часть коллективного разума… мыслящей субстанции, которая получается из недоработанных литературных произведений. Черновое творчество, так сказать, топливо для настоящих авторских миров.
— Без труда над миром, настоящим он не выйдет, — одобрительно сказал Филин. — В процессе создания высвобождается творческая энергия, которую вбираем мы, концентрируем, чтобы…
— Да-да, я поняла. И Ренрих по вашим правилам — как раз из черновых, недоработанных. Так?
Филин кивнул, снова одобрительно.
— Что же вы его из мира выпустили, а не… вобрали? — я вздрогнула, мерзко прозвучало. Представила себе страшное чудовище, которое поглощает целые недопридуманные звезды… Что для него Ренрих? На один клычок! — Когда уже было ясно, что он нарушил установленный запрет, вместо наказания вы его отпустили. И позволили добраться до меня.
— Творческое допущение, — пояснил Филин задумчиво.
— Чего? — удивилась я.
— Закон спонтанного создания мира. Статистически у Ренриха не было шансов добиться желаемого. Но творчество — это энергия, которая не приемлет исключительную строгость. Поэтому существуют законы творческих допущений. У вас могло получиться, Виктория Романовна… — парень помялся и вдруг добавил: — Не вините себя. Он видел, что вы стараетесь. Но не хотел, чтобы вы стали свидетелем поглощения. Несозданные миры и их осколки распадаются не сразу. Творческая энергия такова, что у нее… существует период распада. Он зависит от многих факторов, так что неравномерен. Благодаря тому, что ваш персонаж оказался связан с новой книгой, несостоявшийся мир развоплощался достаточно долго. Ренрих сохранял форму длительное время именно из-за этой связи. Если бы мир распался раньше, ваш персонаж…
— Я поняла, — просипела я. Да сколько же можно повторять одно и то же? В любой фразе Филина мне слышалось: «Ренрих обречен». И даже: «Ты его убила». Заразила неизлечимой болезнью. Творческой невоплощаемостью или что-то вроде того…
— Раз поняли, надеемся на ваше благоразумие.
— Очень зря. Ренриха я все равно хочу увидеть!
Филин покачал головой.
— С вами совершенно невозможно договариваться, Виктория Романовна. Удивительно, что Ренриху удалось вас убедить.
— Лучше бы он объяснил мне все толком сразу. Не потеряли бы время, — с досадой отозвалась я.
— У него были строгие ограничения. Допущение становится допущением при преобладающей доле неизвестности. Прощайте, Виктория Романовна. Полагаю, больше мы с вами не увидимся.
— Не заскучаете? — язвительно отозвалась я. — Все же столько времени на заборе сидели.
— Сиюминутные эмоции будут присущи только воплощению, — пояснил через наблюдателя непонятный хаос. — До тех пор, пока не соединится с нами.
Я поежилась. Да уж, ну и судьба у Филина. Появился по мере необходимости, вышла необходимость — развоплощайся, будь добр.
