Воцарилась гнетущая тишина, большинство огорошенных заключенных до последнего не верили, что этих двух упрямых блатных отказников прямо здесь и сейчас расстреляют, считали слова начальника блефом, хотя, если хорошо припомнить, Востриков никогда попусту воздух не сотрясал: если что обещал (хорошее или плохое) — исполнял всегда.
— Ваш черед, — снова обратился Востриков к сиротливо жмущейся друг к дружке выведенной вперед шестерке. — Работать согласны? Или следом за ними (кивнул острым подбородком на трупы) хотите?
Отказники продолжали молчать.
— Ваше дело, — безразлично пожал плечами начальник, — уговаривать никого не собираюсь. Продолжайте, — кивнул отделенному охраны.
Отделенный тихо скомандовал своим бойцам — они прикладами стали выпихивать вперед следующую пару отказников. До воров, наконец-то, дошло. Жить-то и им хочется.
— Будем! — истерично заверещали они. — Будем работать!
— Этих оставьте, — спокойно велел Востриков. — Как остальные? Не слышу!
— Будем, будем, — разноголосо подтвердили и остальные.
— Это хорошо. Работайте. Но помните, отлынивать я не дам никому. Впредь за счет мужиков-работяг вы свою норму выполнять не будете. И не надейтесь. Внимание отказникам остальных бараков. Кто согласен работать — три шага вперед. Шагом марш!
Из задних рядов каждого барака вперед протиснулись группы блатных; на месте не остался ни один из прежних отказников.
— Хорошо, — скупо похвалил Востриков. — Сойтись к центру и построиться в колонну по три. Теперь так. Все бывшие воры-отказники, согласившиеся работать, прямо с сегодняшнего дня выделяются в отдельную бригаду и переселяются в отдельный барак. И работать будете отдельно и жить. И контроль над вами будет отдельный. Особый контроль. Чуть что — расстреляю, как этих. Такое мне теперь право дано. И уясните: государство решило больше с вами не цацкаться. Будет государству какая-нибудь от вашего существования на этом свете польза — будете жить; не будет — не будете. Все! Отказники остаются на месте — остальные на работу.
Первые отмены приговоров по политическим статьям пришли в учетно-распределительную часть лагеря уже через месяц. Освобождались некоторые политические, отбывшие полностью свой срок, и раньше, но, так как по приговору суда большинство из них имели не только года отсидки в лагере, но и года поражения в правах, включающие в себя ссылку в эти же не столь отдаленные места, то большинство из них так и оставалось по другую сторону Уральского хребта от своих родных пенат. Сейчас стало не так: в присланных в лагерь бумагах говорилось о полной реабилитации несправедливо осужденных и приказывалось незамедлительно отправить оправданных граждан по домам.
Начальник лагеря и здесь проявил максимально возможную человечность. По его приказу процесс освобождения начинался незамедлительно. Вплоть до того, что если бумаги приходили, когда осужденные были на работах, — на участок посылался один из конвоиров с приказом вернуть счастливчиков в лагерь. Пока счастливчики чуть ли не бегом возвращались обратно, заставляя запыхаться своего конвоира, имевшего строгий приказ не издеваться над оправданными и поэтому не укладывающему их лицом вниз «за попытку побега», учетно-распределительная часть уже готовила необходимые документы. Бывшие заключенные, получив бумаги, паек на дорогу и положенное скудное количество денег, если не было попутного транспорта и особенно лютой погоды, шли в ближайший поселок, откуда можно было уже добраться на попутках до железнодорожной станции, своими ногами. Ни часа лишнего никто не хотел оставаться в лагере.
Из двух напарников по двуручной пиле первому пришло освобождение уже не бывшему, а, согласно бумагам, восстановленному в воинском звании полковнику Лисницкому. Когда прибывший из лагеря на участок лесозаготовки молодой конвоир, в день знакового лагерного собрания, грозивший прикладом «беззубому доходяге», выкрикнул в числе прочих пятерых и его фамилию, прослезился не сам полковник, а его напарник.
— Ну, ну, Ильич, не надо, — похлопал Лисницкий по спине остающегося за проволокой Лебедева. — Сегодня на меня бумага пришла — завтра на тебя. Не расстраивайся — дождешься.
— Да, я и не расстраиваюсь, — протер рукавицей слезящиеся глаза бывший профессор. — Я чистосердечно рад за тебя, Леня. Просто расставаться с тобой жаль — привык к тебе за это короткое время. Хотя, конечно, — лагерь — не то место, где надо лишний день проводить. Обратно в армию?
— Куда Родина прикажет. Служба. Я место и раньше не выбирал. А тебя где искать, когда освободишься? Скажи домашний адрес — я запомню — напишу.
— Если моих никуда не выселили, то проживать я рассчитываю по прежнему адресу (Лебедев назвал свою харьковскую прописку).
Лисницкий повторил, накрепко запоминая, и добавил:
