Профессор устало вздохнул; спокойно поставил фибровый чемоданчик под ноги; раскрыл небольшой перочинный ножик, купленный им в дорогу и служивший исключительно для разрезания пищевых продуктов на всем протяжении длинного пути, и, схватив толстуху одной рукой за грудки, приставил тонкое короткое острие к ее жирной шее. Гундякина заткнулась, открыла рот и по возможности посторонилась вбок. Не пряча складень, Лебедев поднял чемоданчик и брезгливо протиснулся мимо нее в коридор, грубо пихнув ее своим подтянутым животом в обвисшее рыхлое брюхо.
— И запомни, с-сука, — тихо сказал когда-то интеллигентный профессор, — вселили тебя сюда, как ты говоришь, по ордеру — так и сопи себе тихонько в ноздрю, не мешая жить другим, пока обратно не выселили. У меня нервы после лагеря уж очень тонкие стали, могу и пером пописать ненароком, пусть потом и пожалею об этом. Ясно?
— Д-да, — кивнула Гундякина, по-прежнему с опаской поглядывая на раскрытый ножик.
— Какая комната у нас осталась? Покажи, — велел Лебедев. Гундякина послушно пошла по коридору, с опаской поглядывая назад на уголовного соседа, и показала пальцем:
— Эта.
— Что, курвы, самую маленькую площадь нам оставили? — зло ощерился бывший ответственный квартиросъемщик, подергав массивный навесной замок на двери в комнату.
— Так это ж не мы, — уже угодливо стала оправдываться вспотевшая от переживания толстуха, — это ж власти так выделили. На какую комнату кому ордер дали — в ту мы и вселились. Все по закону. Да и двое-то всего ваших здесь осталось: жена да сын. У других-то семьи больше количеством.
— По закону будет скоро: все к едреням из моей квартиры! А пока, что ж, потерплю. Я пока на зоне чалился — дольше справедливости ждал. Как видишь — дождался. Ладно, замок ломать не буду. Покажи: где на кухне наш шкафчик или что там у нас осталось? Я голодный.
— А нету на кухне ваших продуктов, товарищ профессор. Нету. Супруга ваша все в комнате держит. Не доверяет нам.
— И правильно делает. Я бы тебе не только свою пайку не доверил, но даже дерьмо. А скажи, почему на тебе шаль Тамары?
— Так, продала она мне ее. По согласию все у нас было. Вы чего плохого-то не думайте.
— Ладно. Тамара придет — спрошу.
— А вы покушать с дороги не желаете? Поди, проголодались. Я и кашей могу угостить, и хлеба дам, и чаю налью.
— Не надо. От тебя мне ничего не надо. Я чемодан оставлю и пойду по делам. Потом вернусь. Когда обычно Тамара с работы приходит?
— Обычно не раньше шести.
Платон Ильич умылся с дороги; побрился и в той же лагерной телогрейке, потрепанной шапке на рыбьем меху и разношенных валенках, подшитых автомобильной резиной, вышел из дома. Сперва он посетил паспортный стол, где, отстояв большую очередь, отдал на получение паспорта и прописки документы; потом отправился к себе в институт. Не с начальством и коллегами увидеться (не в таком же виде, успеется), а в студенческой столовой пообедать. Никого из знакомых не встретив, он плотно покушал, по устоявшейся лагерной привычке смахнул со стола хлебные крошки в ладонь и отправил в рот. Крошки были не только его, но остались еще и от предыдущих не таких бережливых к хлебу, как он, едоков. Молоденькие девчушки-студенточки за соседним столиком брезгливо переглянулись.
— Что, красавицы, смотрите так презрительно? — спросил Лебедев у студенточек. — Бывшего зэка никогда за едой не видели? Так смотрите — просвещайтесь.
— Гражданин, — услышал Лебедев за спиной, — эта столовая для студентов, а не для бывших зэков.
Лебедев медленно повернулся: за девушек вступился худенький паренек, их ровесник.
— Вы, молодой человек, в каком именно институте учиться изволите? — с ядовитой вежливостью спросил Лебедев.
— А вам-то какое дело? — вскинулся гонористым петушком паренек.
— Вначале, юноша, потрудитесь ответить на мой вопрос. Или боитесь?
— Я? Боюсь? Чего?
— Не знаю чего. Но мне сдается, вы боитесь обнародовать свою институтскую принадлежность.
— Механико-машиностроительный, ХММИ.
— А на какой кафедре?
— Литейного дела.
— Значит, на первом курсе, — утвердительно кивнул Лебедев. — Только поступили.
— Почему вы так решили?
— Просто потому, не очень вежливый молодой человек, что, начиная со второго курса, я знаю всех своих студентов. А они меня. Разрешите представиться, в том числе и вам, милые дамы: Платон Ильич Лебедев, профессор,
— Из-звините, товарищ профессор, — промямлил худенький юноша и тихонько ретировался.
— А мы не с вашего института, — сказала одна из студенточек. — Но мы тоже извиняемся. И это не потому, что вы профессор и завкафедрой. Пусть даже еще и не восстановленный. А просто потому, что мы действительно так глупо и не достойно комсомолок на ваши крошки отреагировали. Мы учимся в химико-технологическом. Меня, например, зовут Юля. Юля Аленина.
