На яхте я сделала все, что было в моих силах: попыталась сбежать, написала любимому, попросила юных рыбаков предупредить полицию о том, что мы в опасности. И все равно оказалась на острове, где и встретила этих странных женщин, которым, как мне кажется, здесь не место. Но я верю: если действовать сообща, нам удастся отсюда сбежать. Нужно лишь немного решимости. И хороший план.
Кики и Купер, приняв душ, рисуют и читают, устроившись на диванчике в пижамах. По телику идет фильм из восьмидесятых, который я, кажется, не смотрела. Сегодня утром Уоллес притащил два ящика с молоком, свежими фруктами, лакомствами для детей. Понятное дело, Чарльз нарочно сложил туда все, что обожают дети, а я терпеть не могу. Это мое наказание, дар его ненависти: сладкое печенье, крекеры, арахисовое масло, леденцы, шоколадно-ореховая паста, шипучий лимонад. И любимые фрукты детей: яблоки и мандарины.
Дочь с сыном были вне себя от радости, когда Уоллес оставил ящики у порога и уковылял прочь, запустив руку в густую копну волос. А я дрожала, глядя ему вслед и не решаясь открыть дверь, пока он не скрылся за поворотом.
Кики и Куп уплетают сласти, пока из телика доносится рык киношного динозавра, а я наполняю рюкзак подарками: леденцы, остатки чая, коробка шоколадных конфет; рядом с тремя мандаринами кладу дезодорант, взятый с яхты, лосьон для рук и шампунь. Надеюсь, этот шаг навстречу, это скромное подношение поможет мне расположить к себе маму Акмаля. Она ведь, наверное, и не догадывается, что мы с ней живем в одном и том же аду.
Даже ночью жара не спадает. От неумолимой влажности кожа блестит, а одежда липнет к подмышкам. Беременность только усложняет ситуацию. Душно, как же мне душно! Я иду, стараясь не наткнуться больной ногой на невидимое в кромешной тьме препятствие. Чтобы не попасться на глаза мужчинам, приходится соблюдать осторожность, поэтому с собой у меня нет ни фонарика, ни свечи. Будет плохо, если меня заметят, и еще хуже, если рядом со мной заметят женщин.
Рюкзак прилипает к коже и тяжело давит на спину, пока я поднимаюсь по холму к папоротникам. Из кустов доносится пение сверчков и других неведомых насекомых. Над головой, точно веера, покачиваются, шелестя, пальмовые листья.
Добравшись до папоротников, я раздвигаю стебли и шагаю вперед, нечаянно угодив лицом в паутину. Осторожно ее сдуваю, стараясь не шуметь, и стряхиваю остатки с кожи и волос. Уж если паутина меня пугает, о побеге и думать не стоит. Мне нужна сила духа, отвага, которая раньше мне особо и не требовалась. Открыть собственную компанию, родить двоих детей и произнести клятву на свадьбе – все это тоже требовало мужества, но его и не сравнить с тем, в котором я нуждаюсь сейчас.
Преодолев заросли папоротников, я останавливаюсь на вершине холма и окидываю взглядом территорию. Поросший травой склон окутан тьмой, что мне на руку: никто не заметит, как я спускаюсь. Но хижину, где живет мать Акмаля, освещает тусклый свет мигающих флуоресцентных ламп. Слышатся голоса, говорящие на незнакомом мне языке, и громкий плач Акмаля. В ноздри ударяет запах имбиря и рыбного соуса. Из радиоприемника доносится поп-музыка. Я крепко сжимаю лямки рюкзака и гадаю, как отреагируют горничные на мое появление. Только бы не завопили. В дверном проеме виднеется силуэт женщины с татуировкой; она в лифчике от бикини и черной юбке, в руке сигарета. Говорит в основном она. Рядом ползает малыш Акмаль в подгузнике.
Мужчин не видно: ни рыжего, ни Уоллеса, ни Чарльза. Пожилой горничной тоже.
Я начинаю спускаться по склону, мысленно готовясь к знакомству.
У входа в сарай я останавливаюсь. Изнутри тянет табачным дымом и перцем чили; слышно, как шипит еда на сковородке. Должно быть, там готовят ужин. Даже отсюда я вижу, в каких условиях живут обитатели убогой лачуги, которую язык не поворачивается назвать домом. Наконец мать Акмаля замечает меня в дверном проеме. Отступив на полшага, она бросает вопросительный взгляд на татуированную, ожидая ее распоряжений. Та меня не видит. Подбоченившись, она стоит у плиты и помешивает какое-то мясное блюдо на сковородке. На видавшем виды белом пластиковом столе для пикника дымится в переполненной пепельнице сигарета.
Мать Акмаля качает головой, давая понять, что мне лучше уйти, но я не обращаю на нее внимания и стучу в жестяную дверь. Женщина у плиты поднимает глаза, бросает пластиковую лопатку в сковородку и принимается громко кричать и махать руками. Спереди у нее не хватает зуба, и она в ярости.
Я делаю шаг назад, открываю рюкзак и достаю из него подарки.
– Подождите. Я вам кое-что принесла.
Мать Акмаля что-то умоляюще говорит своей товарке, а та с ней спорит. Они ругаются, энергично показывают руками то на меня, то в сторону особняка, а малыш сидит на полу в подгузнике и наблюдает за перебранкой.
– Иди! – кричит мне его мать. – Иди!
– Все хорошо, – говорю я и подхожу ближе, держа в руках открытый рюкзак. – У меня для вас подарок. – Я поднимаю рюкзак и показываю им содержимое. – Возьмите. Это вам.
