Чей прошел по останкам кровавой сечи, осторожно перешагивая через разбросанные тела. По блестящему бамбуку слезами боли стекали красные капли.
Ду-Синь, поджидая Чея, протер глаза пухлой рукой.
— Вызови гонца, — распорядился он, — и сопровождение из трех Чин Пан. Отбери лучших. Ты пойдешь с ними.
Он посмотрел на стоявшего перед ним человека.
— Я хочу, чтобы вы доставили послание Лу Ву.
— Но, Ду-Синь, неужели ты хочешь сказать, что...
— Да. Именно это я и хочу сказать. Я поддерживаю связь с тайпаном Хун Пан.
— С красными, — выдохнул Чей. Но когда он взглянул в холодные синие глаза Ду-Синя, во взгляде его было лишь удивление.
Он бежал по сонным ночным переулкам Шаангсея, где спали целые семьи и бродили желтые собаки с торчащими ребрами; бежал по освещенным улицам, где шатались, стонали и блевали ночные гуляки, пропитавшиеся духом пьянства, похоти и дыма в увеселительных заведениях города, он бежал мимо кашляющих и дрожащих, мимо целующихся взахлеб и подпирающих обшарпанные стены, дерущихся на кулаках и на грязных ножах, позабывших уже, из-за чего началась их ссора. Где-то закричала женщина, но пронзительный визг внезапно оборвался, и Ронину было безразлично, откуда доносится этот звук.
Он бежал не от зеленых. Это было не в его правилах. Кроме того, что-то подсказывало ему, что теперь они уже не представляют для него реальной угрозы. Он понял это по глазам Ду-Синя. Предводитель зеленых знал о Дольмене. А если и не о Дольмене, то уж точно — о том, что война на севере уже не такая, какой была на протяжении многих столетий.
Он бежал в сторону дороги Окан; его легкие пылали огнем, ноги двигались сами по себе. Им уже завладевало отчаяние. В голове у него вертелись отрывочные детали, слова, события и намеки, которые он впитывал безотчетно, но которым до сих пор не придавал значения. По отдельности они не имели смысла, но все вместе уже вырисовывались в нечто первостепенное и ужасное. Ронин мчался по многолюдному лабиринту улиц, а в его затуманенном мозгу песней звучало имя. Кири.
И Шаангсей наконец ожил в его глазах, стал сверкающей, пульсирующей сущностью, живущей собственной реальной жизнью. Проносясь по закоулкам, где мелькали обнаженные бедра и раскосые глаза, высокие груди и крутые ягодицы, где в полосах тени уютно расположились спящие дети и мелкие воришки, он ощущал это настойчивое присутствие, как близость женского тела, горячего и влажного, властного и ненасытного, возбуждающего и пугающего, и его захватило смешанное чувство торжества и страха.
На дороге Окан было тихо, высокие деревья неподвижно застыли в предрассветном полумраке, звуки ночного города казались далекими, словно принадлежали другому времени, может быть, смутному будущему, и голоса звенели в медленной смене веков.
Он взлетел по изящно изогнутой лестнице и забарабанил в тяжелые желтые двери. Ему открыла какая-то женщина с огромными глазами. Он вцепился в нее и выдохнул:
— Где Кири?
Узнав Ронина, она удержала охранников, уже готовых наброситься на него, проводила его в освещенный коричневым светом зал и быстро удалилась.
Он бродил среди диванчиков и столиков в поисках вина, но, как обычно, все уже было убрано. На лестнице раздался звук шагов. Ронин обернулся.
— Она сейчас выйдет, — сказала ему спустившаяся по ступенькам женщина.
Ронин вздохнул с облегчением. Только теперь он позволил себе немного расслабиться и отдышаться.
И вот она появилась на лестнице, изящная и гибкая, в облаке ниспадающих черных волос. На мгновение ему показалось, что это не Кири, но потом он увидел ее фиолетовые глаза, в глубине которых поблескивали серебристые огоньки.
— Что с тобой? — спросила она, быстро спускаясь по ступеням. — Ты ранен?
Он окинул взглядом свою разорванную, окровавленную одежду.
— Ранен? Нет, кажется, нет. — Он поднял глаза. — Ты знаешь Ду-Синя?
— Где ты слышал это имя?
— В аптеке меня поджидала засада. Зеленые. Они отвели меня к нему.
— И ты жив, — с некоторым удивлением заметила она. — Он думал, что ты располагаешь какими-то важными сведениями. Но какими...
Ронин вздохнул.
— Помнишь, я рассказывал, как дрался с зелеными в переулке...
Она помахала рукой, распространяя запах лаванды.
— Помню, продолжай.
— С убитого я снял серебряную цепочку. Я даже не знаю зачем. Из-за нее я и сцепился с зелеными у ворот города за стенами.
— Ты показал им цепочку.
— Как последний глупец. Пытался дать взятку, чтобы мне позволили встретиться с Советом.
— Это было бы смешно, если бы не было так серьезно.
— Да, но...
— В чем ценность этой цепочки?
— На ней медальон — серебряный цветок. Ду-Синь назвал его «сакурой».
— Я...
Он остановил ее жестом.
— Я покажу ее тебе, когда будет время. А сейчас мне надо увидеться с женщиной, которую я принес сюда. Моэру.
— Но сейчас ночь. Я не хочу ее будить.
— Кири...
Она улыбнулась.
— Хорошо, но тогда тебе придется рассказать, чего хотел от тебя Ду-Синь. И про человека в переулке...
— Пойдем, — сказал он.
Она повела его наверх, в одну из комнат в полутемном коридоре. Когда они вошли, Кири зажгла светильник на деревянном столике рядом с широкой кроватью.
