За свои тридцать шесть лет он объехал чуть ли не полсвета и перепробовал множество занятий. Он до сих пор сохранял в походке легкую матросскую раскачку. Это как нельзя лучше дополняло его облик, придавало ему ту уверенную вальяжность, которая в тюрьме вызывает у людей почти благоговейный трепет. К тому же в глазах профессиональных солдат ничто не окружено таким романтическим ореолом, как вольная жизнь моряка. И еще в армии питают огромное уважение к печатному слову. А Джек Мэллой прочитал уйму всякой всячины. Казалось, он наизусть знает биографию кого угодно, от знаменитого Джона Рокфеллера до мало кому известного генерала Филиппинской дивизии Дугласа Макартура. Кроме того, он на каждом шагу цитировал книги, о которых и не слышал. Но для поддержания его легендарной славы эти замечательные качества были даже не нужны. Джек Мэллой был не из тех, кому приходится свою славу
Он родился в семье окружного шерифа в Монтане в 1905 году, и, когда в семнадцатом его отец стал рьяно сажать членов профсоюза Индустриальных рабочих мира, то есть уоббли, Джеку было тринадцать лет. С этого все и закрутилось: профсоюзники приохотили его к книгам. Незаметно для себя он увлекся чтением всерьез, он читал те книги, с которыми уоббли не расставались даже за решеткой. В благодарность он предложил помочь им сбежать из папашиной тюрьмы. Они отказались, и тогда-то он постиг первый урок науки пассивного сопротивления, а впоследствии сам стал страстным его проповедником.
— Они этот метод применяли, — рассказывал он Пруиту, — но не использовали в достаточной мере. Они не понимали самый принцип. В этом была их величайшая и, черт возьми, единственная ошибка! Но ее одной хватило, чтобы они рухнули. Они верили в силу активных действий. У них так и в уставе было записано. Убивали они в десять раз меньше, чем им приписывали, и раз в двадцать меньше, чем убивали их. Но дело в том, что теоретически они верили в преимущество активной борьбы, и погубила их как раз ошибка в абстрактной логике.
Но все равно все они были великие люди. Если бы с их смелостью и умом они поняли еще и принцип пассивного сопротивления, их бы не сломил никто.
Ты их не помнишь. Ты тогда был еще слишком мал. А может быть, даже еще не родился. Но таких, как они, не было никогда — ни до, ни после. Они называли себя материалистическими экономистами, но на самом деле у них просто была своя собственная религия. Сезонники и бродяги, они были вроде нас с тобой, но их объединяла мечта, которой у нас нет. И эта мечта помогла им стать великими. Вера в эту мечту дала им могучую силу… А как они пели! Ты такого не слышал. Так могут петь только истинно верующие!
Самые яркие воспоминания его отрочества были связаны с уоббли. Он помнил, как небольшими группами по десять-двенадцать человек они в осеннюю страду стекались с полей на свой очередной открытый диспут, как сидели на подоконниках зарешеченных окон окружной тюрьмы и пели песни, сочиненные для них Джо Хиллом, или написанную Ральфом Чаплином «Солидарность навсегда», и раскаты их голосов мощной рекой затопляли городок, проникая во все щели.
— В городе жилось бы спокойнее, если бы их не разгоняли и не мешали им декламировать конституцию на всех углах. Они бы тогда перекочевали дальше…
Когда он решил, что в знак протеста сбежит из дома, уоббли, сидевшие в тюрьме его отца, трезво посоветовали ему запастись официальным документом — свидетельством о рождении.
— Знаешь, парень, сказал мне один, это смешно, но ты себе не представляешь, как часто тебе придется доказывать, что ты не эмигрант, а настоящий американец. Его фамилия была Брэдбери. — Мэллой усмехнулся. — Того, который мне это сказал. И его деды воевали с французами и индейцами еще задолго до революции.
Один из них подарил ему в дорогу книжицу Веблена «Теория праздного класса» и «Маленький красный песенник» с песнями Джо Хилла, и с того дня он всегда носил с собой в мешке, или в узелке, или в чемодане, или в матросском ранце стопку новых, еще не прочитанных книг и не отступал от этой традиции даже в армии. Первой книгой, которую он купил самостоятельно на первую в своей жизни получку, были «Листья травы» Уолта Уитмена; в последующие годы он покупал «Листья травы» еще раз десять, и каждый новый экземпляр зачитывал до дыр, как и самый первый. Еще он с этой получки внес вступительный взнос в союз Индустриальных рабочих мира, и ему выдали красный членский билет. Остальные деньги он потратил на первую настоящую пьянку и на первую в его жизни женщину. Домой он так и не вернулся.
— Мне нужен был только предлог, — говорил он. — Я просто дожидался случая. Мой отец чересчур ревностно охранял закон, а мать была чересчур ревностной христианкой. Против такого сочетания бессилен любой сын, и надо было бежать. Я еще до знакомства с уоббли понял, как все ненавидят слишком сознательных полицейских и слишком религиозных дам. А самое главное, я не хотел, чтобы меня тоже ненавидели.
