И началась бродячая жизнь — сезонные работы на уборке урожая, кочевые лагеря лесорубов… Он был теперь настоящий уоббли, в его красном билете члена ИРМ стояла отметка об уплате взносов. Его не могли забрать на войну, он был еще слишком молод, и он всегда носил при себе свидетельство о рождении, хотя, как правило, никто его у него не требовал. Постепенно он познакомился с тюрьмами уже не как сын шерифа. Когда 28 сентября 1918 года посадили сто одного члена ИРМ, он присоединился к движению протеста и вместе с другими пытался создать фонд помощи заключенным. Те два года, когда лидеров ИРМ то выпускали из тюрьмы Ливенуорт, то снова сажали, он отдавал в этот фонд почти весь свой заработок. Он даже урезал свои расходы на проституток. Он никогда не был знаком ни с одним из членов Исполкома ИРМ, и никого из них ни разу не видел, но со временем начал боготворить и Била Хейвуда, и Ральфа Чаплина, и Джорджа Андрейчина, и Реда Дорана, и Гровера Пери, и Чарли Эшли, и Гаррисона Джорджа, и всех остальных — он преклонялся перед ними, наверно, даже больше, чем ветераны движения, которые знали их лично. Он работал изо всех сил, чтобы им помочь, и продолжал запоем читать. Он чувствовал, что проходит какую-то школу, к чему-то себя готовит.
Но прежнее единство уоббли уже дрогнуло и начало распадаться. Затеянный в военное время судебный процесс и приговоры узникам Ливенуорта сокрушили мощь ИРМ. Откалывались фракции, возникали враждующие группировки. Но он продолжал читать, он хотел быть во всеоружии. Он стал одним из первых узников «Централа» в штате Вашингтон, где сначала оскопили, а потом линчевали Уэсли Эвереста и впоследствии приговорили к смертной казни еще семерых уоббли по обвинению в преднамеренном убийстве, но он, по счастью, попал в ту группу молодых ребят, которых спас старик адвокат Майк Шиган. Ему удалось избежать участи Уэсли Эвереста и судебного процесса. Он пробился на юг, в Калифорнию, вступил в профсоюз портовиков и продолжал читать.
Затем три года, пока ИРМ формально еще существовал, он мотался по Калифорнии, примыкая к изолированным друг от друга ячейкам, которые делали вид, что функционируют, и платили членские взносы одна другой, и все так же боролся за освобождение из Ливенуорта еще сидевших там лидеров ИРМ, давно всеми забытых. В Калифорнии он с восхищением изучил историю деятельности Джека Лондона, а также Джорджа Стерлинга, Эптона Синклера и всех тех, кто входил в Сан-Францисский кружок социалистов, от которого к тому времени тоже остались только воспоминания. Лондона он любил почти так же горячо, как Джо Хилла. И он продолжал читать.
А потом случилось то, что давно назревало — ИРМ окончательно распался. Джек Мэллой продолжал читать книги, недоумевая, к чему же он себя готовит, и в конце концов решил стать матросом. Ему было девятнадцать лет. Завершилась целая эпоха в его жизни.
В каких только портах он не бывал: от Гамбурга до Манилы, от Шанхая до Лондона. Кем только не работал между рейсами: от буфетчика до экскурсовода. И каких только женщин не знал: от тоненьких японских гейш до пышных немецких барменш.
— Я ни разу не спал с женщиной, которую бы не любил. Позже она могла мне из-за чего-нибудь и разонравиться. Но в ту минуту, когда я был с ней в постели, я ее любил. Я не пытаюсь это ни как-то объяснить, ни оправдать — это просто проверенный факт. И по моим наблюдениям, у большинства мужчин точно так же, но они в этом не сознаются и предпочитают не говорить на эту тему.
Поразмыслив и покопавшись в своем прошлом, Пруит с некоторым смущением был вынужден признать, что он тоже не исключение.
— Я не предлагаю никаких рецептов, как это увязать со структурой общества будущего. — Мэллой усмехнулся. — Но до конца двадцатого века кому-нибудь придется об этом подумать. Кстати, отчасти потому я и не женюсь.
Было в Джеке Мэллое что-то такое, в самой глубине его дерзких мечтательных глаз, что не возьмешь ничем. Он никогда не расставался с книгами, он продолжал читать. И хотя побывал в стольких краях, перепробовал столько ремесел, узнал стольких женщин, для него по-прежнему не было ничего дороже Америки. Штаты — это было его родное, он верил в эту страну и знал: его место там.
В тридцать два года Джек Мэллой вернулся на родину. За плечами у него был одиннадцатилетний опыт матросской службы на гражданских судах дальнего плавания, но он записался в армию. Он хотел быть в армии, когда начнется война. Он по-прежнему много читал.
— Мне кажется, уоббли подошли к цели ближе всех, — говорил он. — Их никогда по-настоящему не понимали. Они были смелые люди, и, что еще важнее, у них было доброе сердце. Их подвела не столько концепция, сколько ошибочный метод. А кроме того, я считаю, для них тогда еще не пришло время. Я фаталист. Если веришь в логику эволюции, можешь быть только фаталистом.
