– В последние часы жизни каждого мы оказывались у их смертного ложа. Умирающие, бывает, произносят что-то нечленораздельное. Кому знаком язык беспамятства, тот поймет эти странные, печальные истины. Мы, как ночные хранители, стояли рядом, ловили последнюю искру жизни и, обращаясь в слух, запоминали каждое слово. С какой целью? Раз уж мы – странники во времени, нам казалось разумным сохранять все, что можно, на пути к вечности, спасать то, что исчезнет навек, если останется незамеченным, и отдавать этому хотя бы маленький кусочек своей бесконечной кочевой жизни. Так мы охраняли Трою и ее развалины, просеивали египетские пески, чтобы найти камешки мудрости, которые надо держать под языком для чистоты речи; а кроме всего прочего, мы по-кошачьи вбирали в себя последнее дыхание смертных, улавливали, а потом и публиковали их шепоты. Коль скоро достался нам дар долгожительства, мы должны хотя бы наделить им безжизненные сущности: романы, стихи, пьесы – книги, которые оживают только под живым взором. Принял дар – отплати за него сторицей. Со времен Иисуса из Назарета и до завтрашнего полудня наше главное сокровище – эта библиотека и ее беззвучная речь. Каждый том – как Лазарь, понимаешь меня? Ты, читатель, открыв первую страницу, призываешь Лазаря к воскрешению. И он воскресает раз за разом, книга продолжает жить, мертвые слова оживают от теплого взгляда.
– Никогда не задумывался… – начал Кардифф.
– А ты задумайся, – улыбнулась она и продолжила: – Теперь пора на пикник – отмечать неизвестно что. Но не пойти нельзя.
Пикник был устроен на лужайке позади «Герба египетских песков».
– Тебе слово! – выкрикнул кто-то из собравшихся.
– Не знаю, с чего начать, – замялся Кардифф.
– С самого начала! – По лужайке прокатился негромкий смешок.
Набрав побольше воздуху, Кардифф решился.
– Очевидно, вы уже знаете, что Департамент дорожного строительства произвел замеры от Финикса к востоку и северу, а также от Гэллапа – к северу и западу. Новая автомагистраль пройдет по касательной к восемьдесят девятой широте в восьмидесяти милях к западу от сороковой долготы.
На дальнем краю лужайки кто-то выронил сэндвич и закричал:
– Господи, да ведь это прямо здесь!
– Ни за что! – выкрикнул другой голос, и десяток других шепотом подхватил: – Ни за что!
– Это невозможно, – отрезал кто-то еще.
– Для власть имущих, – тихо сказал Кардифф, – возможно все.
– Нет у них такого права! – воскликнула одна из женщин.
– Право у них есть. В вашем штате вопросы дорожного строительства никогда не выносились на референдум. Люди с большой дороги – вдумайтесь в эти слова! – люди с большой дороги действуют на свой страх и риск.
– И ты специально приехал, чтобы нас предостеречь? – уточнил Элиас Калпеппер.
– Нет, – вспыхнул Кардифф.
– Значит, собирался умолчать?
– Просто хотел посмотреть ваш город. У меня не было определенных планов. Я думал, вам и так все известно.
– Ничего нам не известно, – бросил Элиас Калпеппер. – Боже правый. Ты с таким же успехом мог объявить: в этом городе ожидается извержение Везувия.
– Должен признаться, – сказал Кардифф, – что, увидев ваши лица, разделив с вами завтрак, обед и ужин, я понял, что не смогу утаить от вас правду.
– Повтори-ка с самого начала, – распорядился Калпеппер.
Кардифф нашел глазами Неф, и та еле заметно кивнула.
– Ведомственная комиссия…
Полыхнула молния. Твердь содрогнулась. На Землю упала комета. Кошки попрыгали с крыш. Собаки, прикусив хвосты, подохли.
Зеленеющая сочной травой лужайка опустела.
«Господи, – молча вскричал Кардифф, – неужели это из-за меня?»
– Идиот, придурок, урод, безмозглый тупой болван! – забормотал он.
А открыв глаза, увидел стоящую на зеленом склоне Неф, которая обращалась к нему:
– Иди-ка сюда, в тень. А то заработаешь солнечный удар.
И он перебрался в тень.
«Бравый, – думал Кардифф, – подсолнухи – и те от меня отвернулись». Их физиономии были ему не видны, но он не сомневался, что они сурово нахмурились.
– Я пуст, – в конце концов произнес он. – Вывернул душу наизнанку. Теперь, Неф, твой черед.
