– Что теперь? – поторопил Кардифф.
– Теперь явился ты, чтобы все это уничтожить, – как послание Страшного суда.
– Сам-то я – не послание, Неф. Я всего лишь приношу послания, это правда.
– Понятное дело, – вполголоса произнесла Неф. – Но я мечтаю об одном: чтобы ты сейчас уехал, а потом вернулся с добрыми вестями.
– Если, с Божьей помощью, все образуется, буду только рад, Неф.
– Уезжай, – сказала она. – Прошу тебя. Отыщи добрые вести и привези сюда.
Но он не нашел в себе сил подняться с вечнозеленой травы вечного лета и даже не стал сдерживать слезы.
– А теперь… – начала Неф.
– Что теперь? – поторопил Кардифф.
– Я должна доказать, что не собираюсь убивать гонца, принесшего дурные вести. Пойдем-ка.
И она повела его через лужайку, где после пикника, словно после шторма, валялись разметанные, скомканные одеяла, на которых вольготно чувствовали себя многочисленные собаки и полчища муравьев; три-четыре кошки сидели поодаль и выжидали, когда уберутся недруги. Неф проложила себе дорогу, отперла парадную дверь «Герба египетских песков», и Кардифф, красный от смущения, пригнул голову и торопливо шагнул через порог, но она его опередила и взлетела до середины лестницы, когда он только лишь поставил ногу на нижнюю ступеньку, и вот они уже оказались у нее в мансарде, и он, оглядевшись, заметил, что широкая кровать не застелена, окна распахнуты настежь, а занавески треплет ветер; городские часы как раз пробили четыре пополудни; тут Неф взмахнула руками, и необъятная мягкая простыня летним облаком взмыла над ложем; поймав другой край, он вместе с нею бережно опустил белое полотнище прямо на обращенный кверху лик ее кровати. Потом их заворожило дыхание дня, которое то втягивало в себя, то раздувало над кроватью кружевные занавески, похожие на несбыточный снегопад; на каждом прикроватном столике поблескивал стакан лимонада, и, поймав его вопрошающий взгляд, она со смехом покачала головой. Только лимонад и ничего больше.
– Другое ни к чему, – сказала она, – ты захмелеешь от меня.
Его падение на кровать было бесконечным. Вечность спустя Неф упала следом. Утопая в белоснежных простынях, он разом увидел всю свою жизнь, словно память подстегнули хлыстом.
– Скажи, – услышал он приглушенный слезами голос.
– О Неф, Неф, – выговорил он, – я люблю тебя!
Ему снился сон. Будто едет он по железной дороге направлением на восток, но вдруг оказывается в Чикаго и – вот ведь удивительно – прямо перед Институтом искусств; поднимается по лестнице и, пройдя коридорами, останавливается у огромного полотна «Воскресная прогулка в парке»[10].
Перед картиной уже стоит какая-то девушка; она оборачивается – и он узнает в ней свою невесту.
У него на глазах она начинает взрослеть, стареть, а сама говорит ему:
– Как ты изменился.
А он ей:
– Что ты, ничуть я не изменился.
– Прямо не узнать. Ты пришел проститься.
– Нет, всего лишь решил тебя повидать.
– Это ложь, ты пришел проститься.
Он не сводит с нее глаз: она вконец одряхлела, а он, как ребенок, стоит перед знакомым полотном и не знает, что сказать.
И вдруг она исчезает.
Тогда он выходит из музея и на лестнице встречает человек семь-восемь своих приятелей.
Старея у него на глазах, они твердят то же самое:
– Ты пришел проститься.
– Да что вы, – повторяет он, – ничего подобного.
С этими словами он, молодой парнишка, разворачивается, бежит обратно по ступеням – и среди старых картин сам превращается в старика.
Тут он проснулся.
Он долго сидел и слушал, как в трубе завывает ветер, а по крыше барабанит дождь.
Старый дом со скрипом опустился в глубокий ночной мрак, а потом сдвинулся с места и уплыл далеко-далеко от земли и света.
На стенах крысы учились письменам, а пауки перебирали струны арфы, но уловить такие высокие ноты могли разве что подрагивающие волоски у него в ушах.
«Одно потеряешь, другое найдешь, – размышлял он. – Что-то покинешь, к чему-то придешь».
«Что же выбрать?» – крутилось в уме.
«Думай, – подхлестывал он. – Что выбрать? И ради чего?»
В голове – ни просвета. Ни отзвука.
Только шепот:
И он заснул, выключив свет позади своего взора.
Его сны прервал паровозный гудок.
Скользя в ночи, поезд петлял на поворотах, мчался стрелой по озаренным луной перегонам, вздымал пыль, высекал искры и будоражил эхо, а он дремал, запрокинув голову, и вдруг к нему сами собой пришли знакомые слова:
Он даже вскрикнул во сне. Нет! А после: «О боже, да!» И последние строчки скрепили его сон:
Потом наступило пробуждение. Губы выдохнули:
