– Но даже портье в «Моане» – и тот увидел. Когда я брала номер для сержанта Мартина и миссис Мартин. Я сразу поняла, что он все видит насквозь.
– Да бог с тобой, он давно к этому привык. Какая ему разница? За номера платят, а больше его ничего не интересует. Все дамочки-туристки, которые живут в «Халекулани» и «Ройяле», водят мужиков в «Моану», и наоборот. Отели на этом только зарабатывают.
– Что ж, теперь я хоть знаю, к какому разряду себя причислить. А как, интересно, развлекаются в это время их мужья?
– Откуда я знаю? – Терберу опять приходилось обороняться. – Болтаются по городу, курят сигары, обсуждают планы своих фирм на следующий год – мало ли что. А ты как думаешь?
Карен засмеялась:
– Я думала, может быть, они ходят на мальчишники. В отдельные квартиры на втором этаже офицерского клуба. Лично мой муж ходит. – Она чопорно поднялась со скамейки. – По-моему, мне пора домой, тебе не кажется? – небрежно спросила она. – Милт, тебе не кажется, что мне пора? – повторила она с настойчивой ядовитой любезностью.
Тербер подавил свое самолюбие. Он понимал, что кто-то из них должен подавить самолюбие, и решил, что лучше это сделать ему.
– Слушай, – просительно сказал он. – С чего вдруг все это? Я же ничем тебя не обидел. По крайней мере не хотел.
Карен посмотрела на него, потом снова села на скамейку. Чуть подалась вперед и взяла его руку, ту, что была к ней ближе, левую.
– Еще немного – и я бы все перечеркнула, да? – Ее улыбка радостно сверкнула в полутьме. – Из-за своей глупой гордости… Со мной, наверно, не очень-то приятно, – тихо сказала она. – Не понимаю, за что тебе меня любить. Со мной совсем не весело. Ты ведь еще ни разу не видел меня веселой и счастливой. Но я бываю веселой. Когда хорошо себя чувствую, правда бываю, ты уж мне поверь. Я постараюсь и буду с тобой веселой.
– На, держи, – с мучительной неловкостью сказал он и протянул ей бутылку. – Это для вас, мадам. Подарок.
– Ой, миленький! Бутылка. Какая прелесть! Дай сюда. Я выпью ее одна.
– Эй, подожди, – улыбнулся он. – Не все сразу. Мне тоже дай глоточек. – Он чувствовал, что у него вот-вот потекут слезы, как это ни глупо, потекут, непонятно из-за чего.
– Дай сюда, – снова сказала Карен и поднялась. От чопорной напряженности не осталось и следа, она вдруг стала стройной, раскованной, тело ее двигалось легко и свободно. Она прижала бутылку к обтянутой легким летним ситцем груди и так и держала, ласково, как ребенка. И смотрела на Тербера.
– Я тебе ее отдам, малыш, – сказал Тербер, наблюдая за ней. – Всю отдам, целиком, не сомневайся.
– Правда? – Она откинула голову назад и смотрела на него. – Честное слово? И ты рад, что принес ее мне? Не кому-нибудь, а именно мне. Да?
– Да, – ответил он. – Да, рад.
– Тогда пошли, – взволнованно сказала она. – Давай пойдем домой, Милт. Пойдем, мой хороший. – По-прежнему прижимая бутылку к груди, она взяла его за руку и, когда они пошли, начала раскачивать их переплетенные руки в такт шагам и, запрокинув голову, посмотрела ему в глаза.
Он улыбнулся ей сверху, с высоты своего роста. Но сейчас, когда он твердо знал, что она никуда от него не уйдет, в нем снова закипал гнев. Ему вдруг стало обидно, он был взбешен, потому что она чуть не довела его до слез из-за ерунды, только чтобы потешить свою гордость.
– Пойдем лучше через пляж. – Он улыбнулся, пряча обиду. – Уже темно, там наверняка никого нет.
– Через пляж так через пляж, – послушно согласилась Карен. – И пошли они все к черту! Какое нам до них дело? Ну их! Постой-ка. – Держась за него, она подняла сначала одну ногу, длинную, легкую, потом другую и, сбросив туфли, пошевелила пальцами в песке.
Тербер чувствовал, как гнев в нем отступает под натиском другого, куда более сильного чувства.
– Все. – Она гортанно засмеялась, откинула голову и посмотрела на него, как умела смотреть только она. – Идем!
