– Только тогда ты думал, что я должна об этом догадаться. Но я не догадалась. Куда мне! Я дура. Я вместо этого заставила себя поверить, что ты не такой. Я заставила себя поехать с тобой и забыть, что ты – мужчина. А раз мужчина, то, значит, и мысли у тебя такие же скотские и грязные, как у вас всех. И та же мужская философия гордого самца-победителя. Могу себе представить, как вы со Старком веселились, как обсуждали и сравнивали, кому из вас со мной было лучше. Кстати, как я тебе кажусь после проституток? Я, знаешь ли, пока не профессионалка.
Она встала с кровати и начала на ощупь собирать своя вещи. Они так и лежали разбросанные по комнате. Ей приходилось откладывать его вещи в сторону. Она все время брала что-нибудь не то. Волосы падали ей на глаза, она откидывала их то одной рукой, то другой.
– Уходишь?
– Да, собираюсь. У тебя есть другие предложения? В общем-то все кончено. Неужели ты думаешь, что после этого все будет как раньше? Как говорится, приятная была поездка, спасибо за компанию, но мне пора выходить.
– Тогда я, пожалуй, выпью. – Тербер чувствовал себя больным и опустошенным. А ты думал, будет как-нибудь иначе? Почему люди не умеют разговаривать друг с другом? Почему они не умеют говорить? Почему они всегда говорят не то, что хотят сказать? Он встал и вынул бутылку из туалетного столика. – Ты не выпьешь?
– Нет, спасибо. Меня и без этого вот-вот вырвет.
– А-а, тебя тошнит. Тебя тошнит от этого гнусного скота Тербера и от его гнусных, скотских мыслишек. Ах, эти скоты мужчины, только об одном и думают! А ты когда-нибудь слышала старую пословицу, что нет дыма без огня? – ядовито спросил он.
Он говорил это и смотрел на ее груди с мягкими сосками, чуть провисавшие от присущей телу зрелых женщин тяжести, какой никогда не бывает у девушек и очень молоденьких женщин, и потому кажется, что им чего-то недостает.
И пока он ядовито говорил это, он чувствовал, как внутри у него растет и набухает комок тошнотворной слабости, унизительной слабости евнуха.
– Да, – сказала Карен, – я это слышала. А другую пословицу ты слышал, о том, что каждая женщина умирает три раза? Первый раз – когда теряет девственность, второй – когда теряет свободу (насколько я понимаю, это называется «выйти замуж») и третий – когда теряет мужа. Эту пословицу ты когда-нибудь слышал?
– Нет, – сказал он. – Не слышал.
– Я тоже не слышала. Я ее только что придумала. А ты мог бы добавить: «В четвертый раз она умирает, когда теряет любовника». Надо бы это послать в «Ридерс дайджест», как ты думаешь? Может, заплатили бы мне долларов пять. Но у них там редактор наверняка мужчина.
– Я вижу, ты любишь мужчин не больше, чем я – женщин. – Тербер прислонился к туалетному столику и, не предлагая ей помочь, смотрел, как она собирает вещи.
– А за что мне их любить, если они такие же скоты, как ты и твои приятели? То, что ты мне сказал, подло. Тем более что про тех остальных – неправда, у меня с ними ничего не было.
– Хорошо, – сказал он. – Зато со Старком было, да?
Карен резко повернулась к нему, глаза ее расширялись и горели.
– Можно подумать, я у тебя первая женщина.
– Значит, правда. Ну и как, – непринужденно спросил он, – как же это было? Тебе понравилось? Тебе с ним было приятно? У него это получалось так же хорошо, как у меня? На вид он мужчина сильный.
– О-о, мы вдруг стали такие ревнивые, – презрительно сказала она. – Тебе-то какое дело?
– Да нет, я просто подумал, может, мне изобрести что-нибудь новенькое, попробовать какие-нибудь новые способы, если я тебя не удовлетворил. Мы в седьмой роте гордимся, что от нас все уходят довольные.
– А это уж совсем подло. – Лицо ее исказилось. – Но если тебе будет легче, я скажу, пожалуйста. Мне с ним было плохо. Отвратительно.
– А откуда я знаю, что ты не врешь?
– А кто ты такой, чтобы мне не верить?
– Тогда зачем тебе это было надо?
– Хочешь знать зачем? Очень хочешь? Может быть, когда-нибудь и узнаешь. Ничего я тебе не скажу. Ты сейчас ведешь себя как типичный муж. Вот и терпи, как все мужья терпят.
Она мстительно засмеялась, и ее лицо вдруг словно сжалось. Уродливые морщины собрались вокруг рта и глаз, она зло заплакала.
– Сукин ты сын, – она всхлипнула, – сукин ты сын и подлец! Пока не доведешь человека, не успокоишься. Сволочь ты.
– Понимаю, – сказал он. – Понимаю. Я тебя ни в чем не виню.
Она стояла, смотрела на него и плакала; в глазах у нее была такая ненависть, какой он еще никогда не видел, а он за свою жизнь сталкивался с ненавистью не раз, и с довольно сильной ненавистью.
– Нет, – сказала она. – Пожалуй, я все-таки тебе расскажу. Я думаю, сейчас самое время. А ты потом можешь пересказать это в казарме. Там послушают с удовольствием.
Она бросила на пол вещи, которые с таким трудом собрала и держала перед собой, прикрывая наготу. Села на кровать и показала на длинный шрам у себя на животе, на тот шрам, который он и раньше каждый раз замечал, но о котором ему почему-то не хотелось спрашивать.
