Отныне и вовек полностью

– Не знаю. Углы выравнивают. Проверяют, ровно ли доски положены. И всякое такое. – Он был почти спокоен. Ему удалось отогнать душивший его страх. Он проглотил его, но чувствовал, что страх лишь спрятался, затаился где-то под самой гортанью и ждет своей минуты. Затаился, но не исчез. И едва он подумал, что наконец успокоился, страх, только потому, что он о нем вспомнил, начал снова подыматься к горлу, муторно, тошнотворно и тяжело, как воздушный шар на ярмарке. Почти не веря себе, он с изумлением снова осознал, что он здесь, взаперти за проволочной сеткой, а она по-прежнему там, в Мауналани, в доме, который он помнит наизусть, и он не может бросить все здесь, когда ему захочется, и поехать туда. Он глотнул, стиснул зубы и плотно прижал язык к небу. Страх попробовал протолкнуться сквозь преграду, потом отступил и снова притаился в засаде – такая же изначальная сила, как и та, что удерживает на орбите планеты, и такая же бесчувственная. Что, на этот раз я тебя перехитрил? – сказал ему Пруит, я же видел, как ты подбираешься. Не сумеешь его проглотить – тебе конец, крышка. Альма… Альма… Нельзя, приказал он себе, нельзя, болван, нельзя!

Сидел же он в других тюрьмах. В таких, что только держись. Особенно когда бродяжил. Но ни одна тюрьма не вынула из него душу, ни в одной он не сломался. Окружная тюрьма в Джорджии и кутузка в Миссисипи были хуже не придумаешь. Даже нацисты позавидовали бы. У него до сих пор остались шрамы. Но он и тогда не сломался.

Да, но ведь тогда он не любил. Когда любишь, ты особенно уязвим. В твоей броне словно пробита брешь. Нужно немедленно забыть про свою любовь, хотя бы на время, приказал он себе, это единственный выход. Он решил вспоминать только то, что ему в Альме не нравилось. И не смог ничего такого вспомнить. Ни одной мелочи. Как странно, он даже не подозревал, до чего сильно ее любит, пока не услышал, как за ним закрылись затянутые проволочной сеткой ворота и щелкнул замок.

– Вот видишь, – Хэнсон стоял, повернувшись к Текви, – я же тебе говорил, дурацкая твоя башка. Этот Тыква, – он улыбнулся Пруиту, – башка его дурацкая! Он мне все доказывал, что майор Томпсон сам его изобрел.

– Что изобрел? – оторопело спросил Пруит.

– Отвес. Будто он его специально для обходов придумал.

– Ну и что? Я про эту хреновину раньше и не слышал, – сердито сказал Текви. – А он такой, что может. Я и сейчас думаю, это он изобрел.

– Да заткнись ты, – поморщился Хэнсон. – Парень же объяснил, не слышал, что ли?

– Слышал, – упрямо сказал Текви. – Это еще ничего не доказывает.

– Да иди ты! – оборвал его Хэнсон.

Пруит отошел от полки.

– Как теперь?

– Неплохо, – неохотно похвалил Хэнсон.

– По-моему, идеально.

– По-моему, тоже. – Хэнсон помолчал, потом привычно ухмыльнулся: – Но лично я все равно тебе ничего не гарантирую.

– Пошли, ребята, – сказал Текви. – А то кто-нибудь придет.

Они снова провели его в коридор. Повторяя в обратном порядке прежний маршрут, прошли мимо дверей, ведущих в другие два барака, и Пруит заметил, что каждый барак занимает отдельное крыло. Средний барак был отгорожен от двух крайних узкими дворами-проходами, футов десять в ширину.

– Угу, – усмехнулся Хэнсон, наблюдая за Пруитом. – Средний для норовистых.

– Для большевиков, – ухмыльнулся Текви.

– Для бесперспективных, – с улыбкой уточнил Пруит.

– Вот именно, – подтвердил Хэнсон. – Над дворами по два прожектора, если кто выйдет, сразу видно. Как в клетке, понял? Всю ночь горят.

– Сбежать трудновато, – непринужденно заметил Пруит.

– Да уж не легко. – Хэнсон ухмыльнулся.

– А сколько пулеметов? – поддерживая разговор, поинтересовался Пруит.

– По одному на каждой крыше. Надо будет, поставим еще. Их тут много.

– Толково, – одобрил Пруит.

Текви хмыкнул:

– Еще бы не толково.

– Заткнись, Тыква, башка твоя дурацкая. – Хэнсон дружелюбно осклабился. Потом легонько тронул Пруита палкой за плечо: – Остановись на минутку.

Пруит остановился. Он не ударил в грязь лицом, он это чувствовал, и вообще, не такие уж они плохие ребята; знакомое, приятное ощущение грубоватой уверенности возвращалось к нему, и он даже начал надеяться, что сумеет пройти все до конца без позора.

Они стояли перед доской объявлений.

В центре на почетном месте в окружении распечатанных на ротаторе циркуляров и подробных инструкций по проведению инспекционных проверок висела вырезка из газеты. Знаменитая рубрика Роберта Рипли «Хотите верьте, хотите нет». От времени листок обветшал и пожелтел. Чтобы бумага не рассыпалась, ее наклеили на картон. Заметка была заключена в черную картонную рамку и сразу же бросалась в глаза.

Хэнсон и Текви глядели на него с высоты своего роста и гордо ухмылялись, как старые негры-экскурсоводы, ведущие туристов по священной земле Маунт-Вернона[38] с таким видом, будто эта земля – их личная собственность. Пруит подошел ближе.