Большую часть листка занимал рисованный поясной портрет в знакомой манере Рипли: Джон Дилинджер улыбался из-под темных усов, которые он отрастил незадолго до смерти. Пруит вспомнил, что когда-то видел в газете такую фотографию. Под портретом была подпись, в размашисто выведенных печатных буквах снова узнавался почерк Рипли. Стиль был тоже знакомый, так писал только Габриэль Хит.
СВОЙ ПЕРВЫЙ СРОК ЗАКЛЮЧЕНИЯ БЫВШИЙ ВРАГ ОБЩЕСТВА № 1 ДЖОН ДИЛИНДЖЕР ОТБЫВАЛ В ТЮРЬМЕ СКОФИЛДСКОГО ГАРНИЗОНА НА ТЕРРИТОРИИ ГАВАЙСКИХ ОСТРОВОВ, ГДЕ СКОФИЛДСКАЯ ВОЕННАЯ ПОЛИЦИЯ, ПО СЛУХАМ, ПОДДЕРЖИВАЕТ САМЫЙ СУРОВЫЙ РЕЖИМ, НЕ СРАВНИМЫЙ С РЕЖИМОМ НИ ОДНОЙ ДРУГОЙ ГАРНИЗОННОЙ ТЮРЬМЫ В АРМИИ США. В ЭТОЙ ТЮРЬМЕ С НИМ ОБОШЛИСЬ НАСТОЛЬКО СУРОВО, ЧТО, ВЫЙДЯ НА СВОБОДУ, ДЖОН ДИЛИНДЖЕР ПОКЛЯЛСЯ ОТОМСТИТЬ СОЕДИНЕННЫМ ШТАТАМ АМЕРИКИ, ДАЖЕ ЕСЛИ ЗАПЛАТИТ ЗА ЭТО ЖИЗНЬЮ.
Ниже мелким аккуратным почерком было приписано карандашом от руки:
И заплатил.
Пруит еще раз взглянул на приписанное карандашом «И заплатил», потом обвел глазами черную картонную рамку. Неистовый гнев взметнулся в нем, как втянутый дымоходом огонь, как жаркий язык пламени, которым выжигают в трубе золу, чтобы тяга стала лучше. Безрассудная ярость, казалось, ограждала его надежной стеной. Но сознание сработало и подсказало, что это ощущение обманчиво.
Оба верзилы по-прежнему ухмылялись и ждали. Он понял, что должен обмануть их ожидания.
– Шикарная штука, – сказал он. – Чего вы вдруг решили ее мне показать?
– Новеньким ее всегда показывают, – раззявился в ухмылке Хэнсон. – Приказ майора Томпсона.
– Ты бы видел, как по-разному все реагируют, – хохотнул Текви.
– Поучительное бывает зрелище, – ухмылялся Хэнсон. – Некоторые аж звереют. Орут, матерятся, только что пеной не исходят.
– Зато у других сразу полные штаны, – довольно добавил Текви.
– Этот ваш майор Томпсон, как я погляжу, тот еще тип, – сказал Пруит. – Надо же додуматься, такое здесь вывесить. Откуда он это раскопал?
– Это вовсе не он повесил, – оскорбление возразил Текви. – Я здесь дольше, чем он, а когда я приехал, уже висело.
– А я здесь даже дольше, чем ты, – сказал Хэнсон. – Это еще до меня повесили.
– Ну хорошо, – сказал Пруит. – Показали, и ладно. Куда теперь?
– Сейчас пойдешь на беседу к майору, – ухмыльнулся Хэнсон. – Потом отвезем на работу.
Пруит внимательно посмотрел на него. В странной ухмылке Хэнсона не было злобы, скорее добродушная смешинка, с какой улыбаются, глядя на ребенка, который забавно коверкает трудное слово. А еще эта ухмылка была какая-то неподвижная.
– Тогда пошли, – сказал он. – Чего мы ждем?
– Майор Томпсон очень гордится этой штукой, – сообщил Текви. – Будто он это сам написал. Он говорит, по тому, как кто на это реагирует, сразу определишь, какой из парня выйдет заключенный.
– Ладно, тронулись, – дружелюбно ухмыльнулся Хэнсон. – Отсюда, браток, пойдешь строевым, – добавил он.
Они свернули за угол в длинный, ярко освещенный коридор, ведущий к двери, через которую они вошли в здание тюрьмы, и Хэнсон, приноравливаясь к их шагу, с привычным солдатскому уху быстрым шаркающим звуком, легко, как боксер на ринге, сменил ногу. Дружные шаги гулко сотрясали вытянувшийся перед ними коридор.
– Заключенный, левое плечо вперед – арш! – скомандовал Хэнсон, когда они подошли к первой двери справа, и охранники подождали, пока Пруит выполнит поворот, потом в один прием повернулись сами и двинулись за ним, выдерживая дистанцию один шаг в затылок и полшага в сторону.
– Заключенный, на месте – стой! – гаркнул Хэнсон слева от Пруита. Они выполнили эту команду втроем удивительно красиво, с профессиональной четкостью. Пруит стоял в двух шагах от прямоугольного дубового стола майора Томпсона и точно в центре между двумя молодцеватыми статуями верзил охранников.
Майор Томпсон одобрительно оглядел всех троих. Потом взял со стола какие-то бумаги и уставился в них сквозь очки в тонкой золотой оправе.
Майор Томпсон был маленького роста, с выпяченной колесом грудью, которую офицерская рубашка и летний френч обтягивали как перчатка. На пристегнутой к френчу стальной планке поблескивали две орденские колодки: трехцветная ленточка «За победу в Мировой войне» и красная «Почетного легиона». Глаза за стеклами золотых очков близоруко щурились. Румяное лицо и короткий ежик седых волос выдавали в нем старого служаку регулярной армии. Судя по всему, его офицерская карьера началась еще в 1918 году.
