— Итак, Александр Евгеньевич, я жду… Кто убил Синицына и Шелягова? Говори!
— Да пошел ты! — вызверился прокурор, прекрасно понимавший, что его признание может потянуть на пожизненное заключение — диктофон-то включен!
— Ну что же, не хочешь — и не надо, — Егоршин прицелился и выстрелил ему в бедро.
Белокуров взвыл от боли.
— Не стреляй! Я все скажу, все…
— Мне это уже не интересно…
Майор медленно навел ствол на грудь обидчика своей дочери и плавно, как учили, нажал на спусковой крючок.
Прокурор рухнул замертво.
Увидев второй труп, Шапиро обезумел. Упал на четвереньки и принялся ползать по полу тесной банкетки, бормоча что-то совершенно несвязное.
— Дядя Витя, вы живы! — в то же время донесся из-за двери повторный крик.
— Да! — вытирая пот с чела, промямлил судья.
— Держитесь! Я уже вызвал милицию!
Лучше бы он этого не говорил! Может, его родственник прожил бы на несколько минут дольше…
— Я-то тут причем? — спросил Горшков, завороженно глядя в ствол, «дышащий» прямо ему в чело.
— А чем ты лучше их?
— Не лучше… Но к твоим проблемам не имею никакого отношения.
— А другие что же, не люди?
— Кого имеешь в виду?
— Юношу, которого ты сбил прямо на пешеходном переходе…
— А… Вот оно в чем дело…
— За все надо платить, Витек!
— Согласен! Я исправлюсь! Дам денег…
— Не верю…
— Пощади! Не пожалеешь.
— Не могу! Слово дал…
— Кому?
— Дюймовочке…
— Кому-кому?
— Матери подростка, которого ты сделал инвалидом.
— Так он тебе не родственник, не друг? Ты даже не знаешь его имени!
— Знаю. Гена.
— И все равно… Я просто отказываюсь что-либо понимать…
— Таким, как ты, этого не дано — понимать других людей. Все ваши действия, все поступки имеют под собой конкретную и весьма узкую корыстную цель — получение финансовой выгоды. Без платы за усилие, ты и пернуть не захочешь…
— А ты — Робин Гуд, альтруист, бессребреник…
— Да.
— Откуда такие берутся — ума не приложу!
Он явно пытался тянуть время, но это не ускользнуло от внимания Василия.
— Оттуда, откуда все мы — из мамкиной утробы, — сказал он, прицеливаясь. — В детстве — все равны, все одинаковы… Зато потом… Одни идут на поводу желтого дьявола, другие бескорыстно служат людям.
— Вы конечно же относите себя к другим?
— Естественно!
— Ты что же, никогда не брал взяток, не отпускал взятых с поличным преступников, не возбуждал и не закрывал дела за «бабки»?
— Нет. И очень сожалею, что такие, как ты, этого никогда не смогут понять…
В коридоре раздались чьи-то шаги.
Василий ухмыльнулся и выпустил в Горшкова две пули. После этого перевел взгляд на ползающего Шапиро.
— Нет… Я не хочу… Простите меня, простите, — скулил Степан Иванович. — Это они меня заставили! Они!!!
— Вот ведь как бывает — я ничего не знал, а ты во всем сознался, подписал, так сказать, сам себе смертный приговор…
— Вы не посмеете…
— Еще как посмею! Аня была смыслом моей жизни, понимаешь? Единственной радостью, отрадой, счастьем…
Майор грустно вздохнул и вогнал пулю ему в затылок. Доктор умер, так и не поднявшись с колен.
Снаружи донесся какой-то шорох.
Спустя мгновение раздался взрыв, и помещение наполнилось едким дымом.
«Спецназовцы взорвали кумулятивный заряд. Сейчас пойдут на штурм!» — догадался Егоршин.
— Не стрелять. Брать живым! — послышался до боли знакомый голос. Чужого человека, а по сути — доброго друга, который провел с ним плечом к плечу последние дни жизни…
«Удачи тебе, брат!» — мысленно ответил Максимову Василий и приставил пистолет к виску…
…Опасность Петруха чувствовал инстинктивно. И когда его прямо с перрона затолкали в старый вонючий «воронок» — сразу понял: добром это приключение не закончится. Тем более что нравы сибирских «мусоров» он знал не понаслышке. Хотя и не был на родине больше трех лет.
Сейчас завезут в «обезьянник», надают по почкам и станут проверять на причастность ко всем резонансным преступлениям последних лет… Нет, не надо было приставать на предложение столичной братвы: «Езжай, разберись на месте, почему твои земляки не отстегивают в “общак”, не придерживаются “понятий” и в то же время тесно сотрудничают с “красножопыми”. Даже проценты с прибыли им отчисляют. За крышу…»
«Вам надо — вы и разбирайтесь, — вспылил тогда Петруха. — А мне там лучше не появляться!» Но его не стали даже слушать. «Сходняк постановил»… Старый урка хорошо знал, к чему может привести непослушание.
Скорее бы очутиться в привычной обстановке СИЗО или КПЗ, осмотреться, отдышаться, прикинуть, в чем могут обвинять его менты и какими козырями они располагают.
Но нет… «Воронок» непривычно быстро катит в сгущающиеся сумерки. Ощущение опасности не проходит, напротив — усиливается с каждой секундой. Хотя безусый юнец, с которым его связывают стальные «браслеты», выглядит спокойным и равнодушным. Его гладко выбритое, холодное лицо демонстрирует полное безразличие к судьбе задержанного. Только битого зэчару, проведшего за решеткой больше двадцати лет, так просто не проведешь. Он нутром чувствует напряженность и отчаянную решимость в колючих взглядах милиционера…
