— Это в былые времена у них была одна дорога — в петушатник[12], а сейчас их статус ничем не отличается от остальных заключенных… Слишком часто менты стали использовать сто тридцатую для сведения счетов. Подставят свою кобылу, пацаны ее трахнут по согласию, а она — бац! — «заяву» прокурору на стол.
— Во, блин, какие дела! — совершенно искренне возмутился Тихон. — Это что же получается? Теперь извращенцы могут учить меня жить по понятиям?
— Выходит так! Да и сами понятия сильно изменились… Где и когда ты видел, чтобы авторитеты занимались бизнесом или сотрудничали с погонами?
— Сегодня с ними все хотят дружить. Иначе гайка, Паша…
— Пойдем дальше… Раньше у братвы существовал негласный кодекс чести… По нему пацаны должны были оказывать всяческое уважение представителям некоторых профессий. Например, врачам, адвокатам, журналистам… Отомстить оперу — считалось не по понятиям, западло. Логика такова: «мусор» делает свою работу точно так же, как вор ворует. Теперь же их мочат сплошь и рядом.
— Как менты с нами, так и мы с ними! Кровь за кровь!
— Да хрен с ними, с красножопыми… Скажи лучше, как быть с «мокрушниками», рэкетирами, «гоп-стопниками»[13], другими беспредельщиками?
— Кого ты имеешь в виду? — насупил брови бригадир.
— Догадайся с трех раз!
— А ты сам разве не такой?
— Я мстил за сестру. Такие поступки на зоне только приветствуют. Сам знаешь: большинство узников — простые «мужики», так сказать, жертвы обстоятельств… К бандитам они относятся с презрением, а то и с ненавистью, ибо в числе потерпевших от беспредела чаще всего оказываются невинные люди: чьи-то жены, матери, сестры… Иное дело — крадуны, не имеющие права прибегать к насилию… Настоящие, правильные авторитеты, воры в законе — это прежде всего люди слова, чести. С отморозками, ныне правящими бал в наших городах и весях, они не имеют ничего общего.
— Признаюсь откровенно. Мы тоже всякую уголовную шпану на дух не переносим! Жаль, что рядовые граждане нас с ними на одну доску ставят… Мол, бандиты, рэкетиры! Не так просто все это. Бубен, к примеру, вообще душа-парень, человек мирный, добродушный и нас нацеливающий на неприменение насилия. Если хочешь знать, с моей подачи его за глаза называют Толстовцем или Пацифистом… Но ведь должен же кто-то прикрывать и контролировать фирмачей?
— Зачем? Они сами справятся!
— Не скажи… Отморозки им покоя не дадут. За пять баксов побьют стекло в киоске, за десять — сожгут машину. Кто с ними будет разбираться? Менты? Они такие дела считают безнадежными и даже не регистрируют! А мы оперативно вычисляем засранцев, чистим рыла… Для того и существует «крыша», чтобы ограждать честных бизнесменов от всяких беспредельщиков!
Нет, определенно, этот парень умел мыслить. Таких, как он, можно условно отнести к новой генерации «крышевиков». Первые рэкетиры, появившиеся на свет, как только у народа с копейкой стало чуть посвободнее, ни о чем таком не думали. Если думали вообще. Но по мощам и елей: в основном-то «первая» братва если не в земле, то за колючкой.
Или выбилась очень-очень высоко…
— А если бизнесмен вдруг не согласится добровольно отстегивать «капусту», сами же этих отморозков и натравите! — подначил Макс.
— Ха-ха-ха! — добродушно рассмеялся Тихон, — Но до этого почти никогда не доходит. Чаще фирмачи сами нас ищут, чтобы заключить «пакт о ненападении».
— Где ты таких слов набрался? «Интернировать», «ненасильственные формы», «пакт о ненападении»?
— Где, где… В университете! У меня незаконченное высшее! — даже вроде как обиделся Андрей. — Три курса закончил. И не на дурфаке[14] лямку тянул — на юридическом!
— Почему бросил?
— Перспективы не вижу… Всю жизнь ишачить за копейки? Я, брат, каждый день пару соток зелени имею! И все равно не хватает. Кстати, возьми на первое время…
Бригадир небрежно пошарил внутри широких брюк и спустя мгновение протянул разведчику добрый десяток помятых сотенных купюр.
Гольцов деловито рассовал деньги по разным карманам.
— А это тебе от Бубена! — добавил Андрей и положил на колени собеседника пистолет «Макарова»…
Обратный путь пролегал близ вокзала, и Макс решил проведать своего безногого друга.
Тихон не возражал. Припарковал «лексус» под сенью деревьев и опустил тяжелую голову на руль, собираясь то ли покемарить, то ли обмозговать состоявшийся разговор…
Женька сидел на привычном месте, под часами. Печальные серые глаза, тоскливо устремленные куда-то ввысь, в бездонное синее и, несмотря на летнюю пору, — холодное небо, даже не соизволили опуститься к очередному благодетелю.
Но две сотенные бумажки, с хрустом опустившиеся в замусоленную кепку, быстро вернули его на землю.
— Пашка!!!
В этом коротком восклицании было столько радости и неподдельного восторга, что Гольцов чуть не прослезился.
— Куда ты запропастился? Тебя все ищут! — окончательно ожил афганец.
— Кого имеешь в виду?
— Ну, во-первых, участковый… Мирон Романович.
— Понял… Разберемся…
— Он был не один… А с шикарной кралей. Сиськи у нее восемнадцатого калибра. Ментовская блузка по всем швам трещала…
