Отпечатки полностью

— Ну да, нездорово — я и сам знаю. Извините, и все такое. Но иногда я немного беспокоюсь, знаете. По-моему, я только и делаю, что благодарю свою счастливую звезду — благодарю ее каждый день, если честно, — но в то же время гадаю, что, черт побери, мы будем делать, если она вдруг мигнет и небо почернеет. Двойственно, понимаете. Двойственно. Я поэтому и смешал этот на редкость кошмарный напиток — да, все нормально, Уна: я знаю, что он кошмарный. Извини, Джон. Просто решил, ну — попробовать…

А потом в комнату влетела Фрэнки (что явно и основательно взбодрило Джона, ибо смотрите: да посмотрите же вы на ее великолепную кожу, высокие-превысокие скулы, глянцевый водопад волос и эти огромные, просто огромные сверкающие глаза. И это вы еще не видели тела — которое во многих отношениях просто невообразимо прекрасно).

— Слушайте: я не знала, какое принести, ничего? — выдохнула она и выставила на стол три блестящие зеленые бутылки. — Не знаю, зачем вам все эти коридоры и изгибы, правда не знаю, Майк. Вечно я стукаюсь обо что-нибудь, и этот старикан на меня с фотографии таращится. Ну, Черчилль который. Ладно — смотрите: я принесла «Кристаль», «Болянже» и еще «Асти».[83] Лично мне больше по вкусу «Асти». Остальные, по-моему, недостаточно сладкие.

Майк принес чистые бокалы (хотя такие же толстые и низкие, с неудовольствием заметила Фрэнки).

— Видите? — сказал Майк — может быть, даже себе самому. — Так много. Так много. У нас так много…

— Майк, — очень мягко произнес Джон. — Просто наслаждайся. Рождество ведь.

— Мм, — согласилась Уна. — Вот именно. Ваше здоровье, господа. Ваше здоровье.

И Майк энергично закивал:

— Вы правы. Вы все абсолютно правы. Простите меня — простите. Итак, ваше здоровье! Господи, Джон,^:— как у тебя всегда получается открывать эти бутылки вообще без, ну, знаешь — хлопка, луж и так далее? Мм. Чудесно. Да… должен признать, это безусловно намного вкуснее.

— Ну, — начал Джон. — Тренировка, наверное. Я их немало открыл за свою жизнь. Мм. «Болянже» — мое любимое. Тост. Ваше здоровье, господа. Все счастливы?

Звенели бокалы, булькало шампанское, сверкали улыбки — определенно все хотя бы казались счастливыми. Под ликующие крики счастье выплеснулось наружу (а это, как вас охотно уверил бы каждый из них, в такое время года — на пару с любовью — все, что вам нужно).

— Ой! — запротестовал Бенни, когда Мэри-Энн еще туже затянула тесемку вокруг побелевшего кончика его указательного пальца и завязала плотный узелок. — Ой-ой-ой! Мой палец, Мэри-Энн, — ты — ой! Ой, понятно?

— Почему ты его не убрал, дурачок? Я же тебе сказала — подержи, пока я еще раз обмотаю ленту и завяжу бантик.

Бенни высвободил палец, для порядка засунул его в рот и уставился на нее.

— По-моему, ты это нарочно, — сказал он. — Ладно — и сколько еще осталось свертков? По-моему, их уже миллион. — А потом он опять разобиделся: — Точно. Это точно, Мэри-Энн, ты это нарочно, потому что тебе надо было просто сказать: хорошо, Бенни, а теперь убери палец. Сказала бы — и все, да, Мэри-Энн? Но ты не сказала. Не сказала. Ты вдруг давай торопиться, затянула узел, хотя прекрасно знала, что мой палец еще там, и…

— Бенни, ну что ты как ребенок. Смотри — осталось всего ничего. Я знаю, кажется, будто их целая куча, но ведь всем надо что-нибудь подарить? Это тут вроде закона такого, по-моему, но не законного закона, понимаешь? Просто все этого хотят, да? И так далее.

— Все равно еще до фига осталось, — пробормотал Бенни.

— О, наверное, ты не хочешь подарков на Рождество, а, Бенни? Мы все получаем целые горы подарков, но если тебе настолько все равно…

— Нет-нет. Вовсе нет. В смысле, да — я хочу подарки. Еще бы. Я люблю подарки — а ты? Не знаю, что ма и па хотят мне подарить. Они ничего не говорят. А ты знаешь, Мэри-Энн? Что твоя ма тебе подарит? А от па своего ты что-нибудь получишь? Ты вообще видишься со своим па, Мэри-Энн? Он придет? А он какой, твой па?