Отпечатки полностью

Кимми сидела на корточках и свертывала в трубочки страницы, выдранные из старых глянцевых журналов — а может, и из новых, мне лень проверять, да и какая, нафиг, разница? А сейчас она расторопно бросала их в пасть здоровенной черной чугунной пузатой печки, квадратной, ухмыляющейся на своих больших, толстых, широко расставленных львиных лапах.

— Эй, До, — это же я, не забыла? Вообще не нужно извиняться.

— Ну… просто я в таких ситуациях всегда чувствую себя — уууу… непроходимой идиоткой. Особенно с незнакомцами. Я когда-нибудь — а? Кимми? Как по-твоему, я когда-нибудь перестану думать об этом негодяе? Вот было бы здорово — просто не описать, как здорово, если б можно было просто влезть себе в голову и выкинуть из нее всю боль, и беспокойство, и обиду, и, ох — боль… и сложить их куда-нибудь подальше, в коробку, например, а потом, блин, спокойно себе жить дальше. Потому что жизнь хороша, да, — я это знаю, не надо мне говорить. Если бы не он. Просто это так тяжело — тащить это все. Если он — если он ушел, то почему он тогда не может просто уйти?

— Я тебе говорила, До: пусть это тебя не волнует. Ну просто — он этого не стоит. И кстати — кто из них стоит?

Дороти вроде как засмеялась (и вроде как храбро), рассеянно щупая уголок одной из трех новых картин на столе.

— Куб хорош, — сказала она, бросив взгляд на оранжевую перспексовую коробку, набитую до краев туго закрученными перьями. — Они куриные, перья?

— Без понятия, — ответила Кимми. — По-моему, она говорила, что гусиные. Я не спрашивала.

— Она ужасно хорошенькая, Лин, правда? — легкомысленно спросила Дороти. — Мне всегда так казалось.

Кимми уже запалила огонь, и через несколько секунд яркое жаркое потрескивание заполнило пустоту — словно огромный зубастый рот монстра целиком пожирал мерцающие тыквы.

— Она так не думает, — ответила Кимми, падая обратно на диван, почти на Дороти, чьи волосы тут же принялась лениво теребить. — Однажды она мне сказала, что порой по-настоящему — ну, ненавидит то, как она выглядит, представляешь? Ей кажется, что у нее такой вид, словно кто-то со всей дури вмазал ей сковородой по лицу. А по мне, так она очень пикантная. Парням такие нравятся.

— Ха! — фыркнула Дороти. — Парням! Да им любые нравятся, а? Поначалу. Парни. Ха! Может, мне стоит — да, так я и сделаю, — внезапно решила она, взвившись и немедленно успокоившись. — Пойду и помогу Мэри-Энн — малышка может принести только одну кружку. Пойду и поставлю все на поднос. Печенья хочешь?

— Конечно… — согласилась слегка теперь занятая Кимми, которая критически щурилась на три новые картины. — Печенье. Здорово. Ну еще бы…

За неполной перегородкой, двумя ступеньками ниже, располагалось бесконечное, балочное, с высокими сводами пространство, которое они называли кухней. На самом видном месте стояла большая стальная промышленная плита с четырьмя духовками и блестящим коническим навесом — Кимми привезла ее из своего старого дома в Фулеме, и никто никогда на ней не готовил. Высокий американский холодильник, однако, был при деле — они зависели от него (он был их спасительной нитью), ибо Кимми и Дороти постоянно что-нибудь грызли, и, конечно, из-за ароматизированных кубиков льда для Мэри-Энн, которая теперь добавляла их, кажется, абсолютно во все — даже в кукурузные хлопья, положенные ей во время вечернего чая (а особенно они полюбились ей с шоколадным молоком). Дороти обрадовалась, что пришла вовремя — электрический чайник громко заворчал, угрожая катапультироваться прежде, чем выключиться, — потому что маленькая Мэри-Энн, она вполне справлялась (она справлялась и прежде), но все же Дороти никогда не была вполне довольна — непросто было сдерживаться, когда Мэри-Энн храбро и крайне осторожно снимала чайник, сосредоточенно сдвинув брови.

— Дорогая, дай мамочке. Можно, я закончу, хорошо?

Мэри-Энн лишь пожала плечами и уступила место матери.

— Что ты думаешь об этом мужчине, — заявила она (поскольку это не был вопрос — нет, это было заявление). — О новом человеке. О Джейми. И еще другие, мне Уна говорила. Еще трое, и один из них — повар.

— Слава богу, — ответила Дороти, вываливая на большую квадратную тарелку сладкое сахарное печенье, которое очень нравилось Мэри-Энн, я совершенно уверена, но Кимми им просто никак не насытится. — Если опять эта кошмарная тушенка!.. Уже и комплименты говорить сил нету. Бедный Майк.

— Так странно, — серьезно произнесла Мэри-Энн, — когда приходят новые люди. Мне нравится только с теми, кто уже пришел.

— Ну, я тебя понимаю, дорогая, — посочувствовала Дороти (конечно, дорогая, потому что я сама это чувствую). — Но ты должна помнить, что мы — мы сами когда-то были новичками, помнишь? Совсем недавно. И ты помнишь, какими ужасно добрыми все были к нам? И как мы с ними поладили? Теперь мы должны вести себя так же, правда? Иначе, понимаешь, — иначе печать на всем не та. К тому же — всех их выбрал Лукас, верно? Это очень важно.

И Мэри-Энн заметно просветлела.