— У нас вон Маруська из пятого вагона, так она с ними просто обходится. Он к ней подсунется, а она ему хрясь по морде! И так и далее…
Это последнее утро было суматошным. Проводницы прибирали в вагоне, пассажиры укладывали вещи. Дядя Федя тоже чаще уходил из купе, брал что-нибудь, опять уходил.
— Чтоб в Москве-то меньше было работы, сейчас сделаю, — объяснил он мне свои хлопоты.
Я пыталась ходить за ним, но он сказал:
— Холодно сегодня, сиди уж. Тебе надо будет телогрейку заиметь.
Тогда я стала прибирать в нашем купе. Принесла в эмалированной чашке воды, попросила у Клавы тряпку, намылила и вымыла в купе стены, двери, осторожно протерла щиток. Особенно повозилась с окном, зато стекло заблестело.
Потом принялась за пол. Чтоб не натоптать, расстелила газету, и в купе от этого стало светло и уютно.
Пришел дядя Федя. Боясь переступить порог, топтался в дверях.
— Ах ты, умница, порядок-то какой навела в нашем доме.
— А ты проходи, проходи, дядя Федя. Я подотру потом, проходи, бери, чего надо.
— Да мне бы стамесочку, Таня. Ты открой ящик-то, да и подай ее мне.
Я открыла ящик, порылась в инструментах. Вот она, кажется.
— Нет, Танюша, это отверточка, а мне стамесочку надо. У нее носик-то пошире, как у уточки, расплющенный.
— Эта?
— Вот, вот. Давай ее сюда, милая. Спасибо тебе. Гляди в окошко-то. Москва близко.
Он ушел, а я села на скамейку и прислушалась, как стучит у меня сердце. Он сказал: «Телогрейку тебе надо заиметь». Значит, думает ездить со мной.
Мне и в окошко хочется смотреть, и на пассажиров, — как они упаковываются, о чем говорят. Оторвавшись от окна, бегу в вагон, подсаживаюсь к знакомым.
— Вы еще дальше поедете? — спрашиваю мужчину в черной косоворотке. С ним девочка лет одиннадцати — Катенька.
— Да вот ее определить к родственникам под Москвой надо. Племянница это моя. Сам-то я на фронт подаюсь.
Он делает мне выразительный жест.
— Родители-то у нее…
Я знаю уже, погибли у Кати родители в Смоленске, во время бомбежки.
Старенькой бабушке помогаю увязать котомку. Она все всхлипывает, волнуется.
— И зачем еду? Им и без меня хлопотно. Но куда я опять одна-то… А, доченька? — тревожно заглядывает она мне в глаза.
— Вы правильно делаете, что едете к сыну, — завязывая узел, решительно говорю я. — Он должен позаботиться о вас.
— Да если бы здоровье, так и не поехала.
— Он встретит?
— Ох, не знаю. Телеграмму соседка посылала.
— Я помогу вам выйти из вагона.
— Спасибо тебе, касаточка. Ох, ох, еду вот, еду…
Собираются пассажиры, прощаются, записывают адреса.
— Чем черт не шутит, может, буду в тех краях, навещу, — пряча в карман записную книжку, говорит молодой человек в очках маленькой девушке с пышными волосами.
Увидела я и того сержанта. Мы оба покраснели, когда встретились глазами. Он сразу полез на верхнюю полку за вещами.
— Таня! — позвал дядя Федя.
Бегу в купе.
— Слушай-ка, голубка. Хотел я сам с тобой к сестре поехать, да, видать, не успею, дело у меня есть.
— Я одна съезжу, не беспокойся, дядя Федя!
— Вот и неохота мне, чтоб ты одна ехала. Может, в другой раз съездим?
Молчу, не знаю, что сказать. Уж очень хочется повидать сестру.
— Тогда вот что. Витьку попрошу я. Пусть он с тобой поедет.
Я киваю. Мне хочется, чтоб Витька поехал со мной.
Вот она, Москва! За окном большие дома, переезжаем мост, под ним катится красный трамвай. Я представляла ее не такой, но все равно у меня захватывает дух от волнения.
— Ее ведь бомбили, а совсем не видно!
— Не любит она раны свои показывать, — говорит дядя Федя. — Го-ордая!..
Подъезжаем. Витька давно уже крутит марши, и от этого и тревожно и торжественно. Москва!
Поезд замедляет ход. Выбегаю в коридор, хватаю бабушкину котомку. Хочу провести старушку вперед, опасаясь, — вдруг опять будет такая же давка, как при посадке?
— Граждане пассажиры, — стараясь перекричать марш, неожиданно для себя, обращаюсь к людям. — Пожалуйста, не создавайте в дверях пробку!
— Торопиться некуда, — улыбается в ответ пожилой военный. — Помереть всегда успеем.
Бабушка держится за мой рукав, повторяет непрестанно:
— Боюсь, доченька, ох, боюсь. Вдруг да осердятся они на меня…
— Да что это вы такое говорите, — горячусь я. — Как это может сын на мать родную рассердиться?
— Оно, конечно, всякие бывают сынки, — откликается кто-то сзади. — Но ты не тушуйся, бабуся, выхода у тебя другого все одно нету.
— Тут совсем не в выходе дело! — возмущенно оборачиваюсь я.
— А вот и в выходе, — смеется военный; кивая на дверь. — Надо продвигаться, девушка. Москва, приехали.
Я осторожно вывожу бабушку в тамбур. Никто нас не толкает. Идут спокойно. Клава помогает старушке сойти с подножки.
Я только вышла, сразу завертела головой — ищу бабушкиного сына.
— Какой он? — спрашиваю.
А она уже прижалась к груди высокого смуглолицего человека. Он гладит ее волосы, кусает крупные свои губы.
Пассажиры чуть приостанавливаются посмотреть на мать с сыном.
— Здравствуйте! — подает руку смуглолицему, военный. — А мы с вашей мамашей вместе ехали. Хорошая старушка!
— Спасибо, — смущенно отвечает тот.
— Ну вот, бабуся, а ты боялась! — заглядывают в лицо старой женщине ее спутники.
