— Об чем разговор! — машет рукой дядя Федя.
Мы едем в трамвае по Москве. Никто не обращает внимания на мою телогрейку — кто читает книгу, кто жует бутерброд, а кое-кто даже пишет, разложив на коленях тетрадку и учебник.
Я смотрю то на москвичей, то в окно… Меня поражает, что рядом с большими красивыми домами в каком-нибудь переулке лепятся друг к другу крошечные домишки. Я увидела даже такую картину: коза, привстав на задние ноги, обдирала со стенда афишу.
— Мы едем не по центру, — объясняет сестра. — И вообще, в Москве много таких мест. Красивая, широкая улица, ансамбль больших домов, а зайдешь за угол — там кривые переулочки, старые маленькие дома.
— Но почему она ее обдирает? — недоуменно спрашиваю я.
— Есть хочет. Афиша, может быть, приклеена мучным клейстером.
Выходим из трамвая. Узкой улицей добираемся до другой: широченной, красивой. По ней бегут троллейбусы, машины… У меня дух захватывает.
— Самая центральная, — говорит Наташа. — Если идти по ней вниз — дойдешь до Красной площади.
— Ой! — Я даже останавливаюсь. И мечтаю: — Постепенно мы с тобой всю Москву посмотрим. Правда?
— Обязательно, — обещает Наташа. — Раз ты будешь приезжать. А сегодня посидим у меня.
Мы возвращаемся в узенькую улочку и идем по ней. На одном из угловых домов читаю: «Тверская-Ямская» и сразу вспоминаю Витьку:
Наконец останавливаемся возле облупленного трехэтажного дома, когда-то покрашенного в розовый цвет. Заходим в подъезд, поднимаемся на третий этаж. Наташа открывает ключом дверь, и мы оказываемся в темном коридоре. В нем пахнет затхлым и пригорелым. Наташа берет меня за руку и поворачивает в другой, еще более узкий коридорчик. Из кухни выглядывает сгорбленная старушка и с нескрываемым любопытством смотрит на нас. Наташа, ни слова не говоря, проходит в угол коридора и старается попасть ключом в замочную скважину.
— Гости, Наталья Сергеевна?
— Да, — сухо отвечает Наташа. — Сестра приехала.
— Сестренка? — всплескивает руками старушка. — А я ни сном, ни духом не знала, что у вас сестренка есть!
— Не все же вам знать, — говорит Наташа и наконец попадает ключом в отверстие замка.
— Картошечки привезла, сестричка-то, — продолжает старушка, но мы уже входим в комнату, и Наташа не отвечает.
— Обязательно надо в душу лезть, — с досадой говорит она и тут же, склонившись над сеткой, берет несколько картофелин и выглядывает в дверь. — Возьмите!
— Вот спасибо, касаточка, благодарствую. Как сестричку-то звать?
— Ладно, необязательно, — опять с досадой отвечает Наташа и хочет закрыть дверь, но старушка настаивает:
— Нет, голубушка Наталья Сергеевна, вы мне скажите, а я помолюсь за нее.
— Таней меня зовут, — сказала я, чтоб избавить сестру от этой, кажется, неприятной ей женщины.
— Таня, Татьяна, — повторяет та, чтоб не забыть, и я снова вспоминаю Витьку: «Таня, Татьяна, Танюша моя»…
Из дверей напротив вышла рослая, коротко подстриженная деваха, посмотрела на нас и странно улыбнулась. Мне стало не по себе от этой улыбки.
Наташа взяла из сетки две огромные картофелины и подала ей. Деваха с визгом засмеялась и вдруг одну из них стала, как мячик, подбрасывать и ловить.
— Спасибо скажи благодетельнице, — схватила ее за рукав старушка. Деваха не сумела поймать картофелину, и та покатилась по темному коридору. Старушка пошла искать ее, а деваха вдруг бросилась на пол, завизжала, заколотилась головой.
Я похолодела от ужаса. Наташа поспешно достала из сетки еще одну картофелину, сунула ее в руку девушке и строго крикнула:
— Настя! Встань сейчас же! Слышишь?
От этого окрика девушка притихла, потом поднялась, судорожно всхлипывая.
Наташа взяла ее за плечи и увела в комнату напротив.
Я стояла, не шевелясь, потрясенная увиденным. Вернувшись, Наташа закрыла за собой дверь и набросила крючок.
— Господи, — сказала она устало и села на единственную табуретку.
Я смотрела на нее, ни о чем не спрашивая.
— До всего дело: кто пришел, кто ушел… что принес, что унес…
— А эта девушка? — наконец проговорила я.
— Больная она, — сказала Наташа. — Дурочка совсем. В их дом бомба попала. Мать и отца убило. Сестра была на работе, а Настю контузило. Потом им дали комнату в нашей квартире. Она с сестрой живет. Будем чай пить?
— Будем.
Наташа взяла пустой чайник и хотела выйти. Но у дверей остановилась, прислушиваясь.
Я решительно взяла чайник из ее рук. Наташа послушно отдала его.
— Налей и иди сюда. Плитка в комнате.
В неуютной и мрачной кухне никого не было. Наверно, старуха нашла Настину картофелину и уткнулась к себе, боясь, что потребуют обратно. Я нацедила воды, вернулась в комнату. Наташа уже включила плитку и сидела на кровати. Только теперь я увидела, какая у нее крохотная комнатка. Узенькая железная кровать прикрыта байковым одеялом. На стене — рожок репродуктора. В углу этажерка с книгами, у окна стол, вторая табуретка под плиткой.
— Я так рада, что у меня есть этот уголок, — сказала Наташа.
