На столе небольшой портрет в картонной рамке. Молодой мужчина с хорошим, умным лицом. Наташа поднялась, потянулась через стол к подоконнику, передвинула на нем цветы. А когда села снова, портрета на столе не было. Вернее, он лежал, повернутый снимком вниз.
Я подумала, как, наверно, тяжело живется ей с этой старухой, которая все время лезет в душу.
Наташа нарезала тонкими ломтиками хлеб, поставила банку с маслом. Смущенно сказала:
— Сахар вышел.
— У нас с Борькой тоже! — успокоила я сестру.
— Намазывай масло, ешь.
— Я этого масла дорогой наелась, не хочу.
Наташа не настаивала.
— Хорошо, что возле тебя есть такой дядя Федя, — вздохнула сестра. — Я, конечно, не имею в виду картошку или масло, — поспешно добавила она.
— Он и у тебя теперь есть! — великодушно откликнулась я.
Мы помолчали.
— А эта старуха, она что, верующая? — осторожно спросила я.
Наташа поморщилась.
— Не знаю. Иконы, во всяком случае, навесила. Ну ее!
Я боялась расспрашивать Наташу, как она живет. Но все-таки мне хотелось знать хоть немногое, чтоб рассказать о сестре Борису:
— Ты теперь не учительница?
— Нет, — просто ответила сестра. — Переквалифицировалась на медицинскую сестру. Работаю в госпитале…
И она стала расспрашивать о Борисе, о моей работе.
— Как думаешь с учебой?
— Боря разрешил мне поработать только год, а потом буду учиться.
— В педагогический, кажется, собираешься?
— Да. Нет… Не знаю еще, — неуверенно ответила я, потому что с некоторых пор у меня появилось на этот счет сомнение.
В дальнем коридоре стукнула входная дверь, и я прислушалась к приближающимся шагам.
— Нет, не ко мне, — покачала головой Наташа, и мне показалось, что она вздохнула. — Это Нюра, Настина сестра, с работы пришла.
Действительно дверь напротив скрипнула, и мы услышали радостное повизгивание.
— Ну, пора, — грустно проговорила Наташа. Мы поднялись. Я хотела быстренько вымыть посуду, но Наташа махнула рукой.
— Потом, — и прикрыла посуду газетой.
— Ты все время покашливаешь, — с тревогой сказала я.
— Да, — кивнула она. — Давно уже.
Наташа высыпала картошку в тазик, освободила сетку. Мы закрыли дверь и пошли по коридору. Я инстинктивно ступала очень тихо, чтоб не слышно было шагов. И Наташа шла не свободно, а таясь.
Нам не хотелось еще раз встретиться с этой старухой.
Лежу, прислушиваюсь к перестуку колес. В их песню вплетается протяжный гул машины. Сегодня я сама попыталась надеть на нее ремень, но не сумела. Оказалось, очень трудно. Надо сильно упереться в динамо-машину ногой и, оттягивая ремень железным ломиком, стараться захватить петлей шкив. Не получилось.
— Это дело с первого разу не дается, — успокоил меня дядя Федя. — Тут сила нужна и сноровка.
Сила у меня, по-моему, есть. Наверно, сноровки нету.
Машина гудит сегодня как-то особенно уныло. Может быть, потому, что я думаю о Наташе. Спать легла рано — тоже поэтому. Хотелось вспоминать о ней, хотелось увидеть ее во сне.
Но увидела не Наташу, а ту старуху. Она пыталась задушить меня, насильно вталкивая в рот картофелину.
Проснулась вся в поту. Лежу, глядя в потолок, и соображаю, где я. И вдруг слышу:
— Пожила четыре года — его паровозом зарезало. Два года повдовела — за другого вышла, а через год его на охоте застрелили. Ох, ну надо же! — горестно воскликнул женский голос, и послышалось глухое всхлипывание.
— Ну, ты… успокойся, не надо… и так и далее…
— Да ты послушай, что дальше-то было! — с хлипом вырвалось у женщины, и я поняла, что это Антонина Семеновна. — А дальше-то вот что было. Повдовела я опять, а тут на нашу станцию поступил слесарем один парень хороший. Ему бы и не такую надо, как я, получше, помоложе мог бы найти — мы с ним одногодки оказались, а только полюбил меня и никакую другую ему не надо. Поженились мы…
В купе приоткрылась дверь, видимо, заглянул кто-то.
— Чего тебе, Клава? — спросила Антонина Семеновна.
— Да я так… я думала…
— Ну-ну, — неопределенно сказала Антонина Семеновна и после короткого молчания заговорила снова:
— Слышь-ко, Клава, все забываю тебя спросить… Как ее… эта самая… попадья-то приехала?
— Не попадья ведь, Антонина Семеновна, а Вера…
— О-о, вспомнила — Вера… Так приехала ли?
Я не почувствовала в ее голосе никакой насмешки.
— Нет еще, — вздохнула Клава.
— Ну-ну, — снова произнесла Антонина Семеновна.
Дверь закрылась.
— Вот тоже… Хорошая баба, а вся жизнь из-за одного подлеца комом пошла. Не холостая, не женатая.
— Ну, значит, поженились вы… и так и далее… — напомнил дядя Федя.
— Как в сказке прожила три года, — вздохнув, продолжала женщина. — А тут — война. Призвали его на третьи сутки, ушел да и погиб в самом первом бою… Надо же! — с горьким удивлением воскликнула она.
Потом что-то звякнуло, забулькало.
— Подожди, Антонина, хватит, — негромко сказал дядя Федя. — Выпила, и хватит.
— Чего ты меня ограничиваешь? — усмехнулась женщина. — Я сегодня уже, знаешь, сколько пила?
— Вот об этом я хотел поговорить с тобой, Тоня. Напрасно ты так себя забросила, крест поставила… и так и далее… Ты молодая, статная, красивая…
— Хо! — насмешливо-горько вырвалось у женщины.
