Оба они были уже в поре. И тому и другому по двадцать шесть. С переездами никак не удосужились жениться, да и трудно было на них угодить. В Гореме кое-кто уже называл их перестарками.
— В голубой кофточке, говоришь, — уточнил Прахов, направляясь в зал.
Старенький баян играл «Амурские волны». Он послушно врал вместе с неискушенным шестнадцатилетним баянистом: то сжевывал такт, то запускал «петуха» и с трудом выравнивал мелодию.
Александр ходил между танцующими парами, бесцеремонно всматривался в девичьи лица, искал ту, в голубой кофточке, — хотел помочь несмелому своему дружку.
«Ушла, видно, прокараулили», — решил он, не увидев Семеновой избранницы. И вдруг заметил другую девушку в самом углу. Она сидела, утянув ноги под скамейку. В бледно-розовой кофточке, в черной юбке, собранной мелкими складками. Светлые волосы, подколотые сзади, недлинным пушистым хвостиком лежали на шее.
Александр пробрался к ней, тронул за плечо. Она вскочила, подняла на него глаза. И все решилось в один миг…
— Струнки в тебе, видно, нету, — сочувствовали потом горемовцы Сене Рагожину.
— Какой струнки?
— А такой, чтоб звенела, да прямо в девичье ухо. И разница-то у вас невеликая: ты — Сеня, а он — Саня. В одной букве разминка, а вон как все получилось.
Семен долго обижался на счастливого друга, отворачивался от него, а тот, наоборот, шутил, похлопывал по плечу:
— Ничего не знаю, Сеня, ты говорил в голубой, а моя в розовой сидела.
— Ну ошибся я, не разглядел. Мне в голубой показалась.
— Это потому, что глаза у нее голубые, — улыбался Александр и успокаивал: — Ничего, и тебе подберем подходящую.
Но Сене так и не повезло. Через год, махнув рукой, женился он на одной вдовушке, промаялся с ней месяцев восемь да и сбежал — перевелся к мостовикам, уехал в дальние края. С тех пор ни на одной стройке не пересекались дороги Александра Прахова и Семена Рагожина.
А Прахов на руках носил свою Елену. Оберегал и жалел, сумел перевести ее с работы на путях в секретари начальника. Сначала одним пальцем, а потом все бойчее и бойчее перепечатывала Елена приказы, запросы, жалобы то в трест, а то и прямым ходом в главк. Постепенно сошел с лица темный загар, крепко въевшийся в кожу вместе с ветром и солнцем на путевых припеках, снова мягкими и нежными стали руки. Александр побывал на курсах шоферов, получил права и стал работать на самосвале. Проезжает, бывало, мимо конторы, где за окошком, темным от паровозной гари, сидит за машинкой Елена, гуднет ей привет, она выглянет в форточку, помашет белой рукой — и самосвал становится самолетом, уносит Александра в облака.
Родилась дочка Нюрочка. С рук не спускал ее отец. Многие женщины затаенно, а то и откровенно вздыхали, завидуя Елениному счастью. И неплохие у них мужья, а только не чета они Прахову с его по-юному пылкой любовью к жене. Куда бы ни поехал, привозил Елене то сапожки на меху, то шаль пуховую, то отрез на платье. Даже белье сам ей покупал — красивое, с кружавчиками.
Росла дочка, Александр Егорыч уже водителем мотовоза стал, а умненькая, смышленая, Елена на счетовода выучилась. Нюрочке десять лет стукнуло, на пяти стройках она побывала, во многих школах училась. Рослая в отца, светловолосая в мать.
— Сыночка теперь тебе надо, Александр, — заводили разговор путейцы, когда Прахов привозил им на мотовозе рельсы, костыли, накладки.
— Надо бы, — соглашался механик.
— Не ошибись только, — подмигивали рабочие, — чтоб уж точно парень. Слышь, Саня?
— Да уж как-нибудь, — усмехнулся тот.
Появился сын Колька. Не было на его тельце местечка, не обласканного обветренными губами отца. Годовалого он уже садил его к себе на мотовоз, разрешал «гудеть» и подержаться за рычаг.
Так было три с лишним года.
Однажды позвали Праховых на свадьбу. Кольку отец сам уложил спать. Намял ему бока, обнимая, нащекотал бритым подбородком и ушел с матерью, нарядной и веселой: не часто они по гостям ходили.
Вернулись взбудораженные, с затуманенными головами. На пороге дома Елена сказала мужу:
— Помнишь, я в последний-то раз без тебя к матери ездила?
— Ну… Помню…
— Так знаешь ли кого там встретила?
— Кого?
— Семена Рагожина!
Елена игриво заглянула в глаза мужу и добавила многозначительно:
— Все еще один, Сеня-то! Упустил, говорит, я свое красное солнышко.
Александр разувался у порога. Он что-то пробормотал невнятное, а Елена продолжала:
— Их мотопоезд тогда три дня в Липаевке стоял, так он все вечера у нас просиживал.
— Кто? — спросил Прахов.
— Да Сеня же Рагожин! — втолковывала ему Елена. — К маме-то, говорю, когда без тебя ездила, там и повидалась с ним.
Александр ничего не сказал, только чуть наморщил лоб, стараясь, видно, понять, о чем разговор.
Елена расправила постель, непослушными руками взбила подушки, вытащила шпильки из волос, заплела косу и стала ложиться. Мимоходом взглянула на мужа.
Прахов стоял у порога с ботинком в руке и смотрел на нее как-то странно. Так странно, что Елене стало не по себе.
А он продолжал смотреть, морща лоб, сомкнув губы.
— Может, квасу тебе?
— Не надо, ложись, — тихо проговорил Прахов.
