Елена легла, прикрылась одеялом. Слышала, как Александр снял второй ботинок, поставил у порога и пошел к столу. Потом наступила долгая тишина. Только Колька посапывал во сне, да где-то далеко на улице мяукала кошка. Елена не могла больше бороться со сном, прикрыла глаза. Услышав шелест бумаги, удивилась — наряд, что ли, сел писать?
Нет, не наряд выписывал в ту ночь хмельной Александр Прахов, не заявку писал на тетрадке в клеточку. Бессознательно перелистав ее, перегнул, дойдя до чистого листа, и оглядел стол. Потом лихорадочно стал искать глазами, шарить руками на окне, под газетами. Нашел огрызок карандаша. И написал на листке, прорвав бумагу, день рождения Кольки.
Рука на миг застыла над этой записью, потом пальцы впились в огрызок и начали метать цифры.
И получилась у него такая арифметика, что Колька не его сын.
В палатке все спали, наработавшись накануне до ломоты в плечах. А Петр проснулся, потому что кто-то дернул его за волосы.
Сел, огляделся. Спят. Кто же дернул?
Провел рукой по волосам, пощупал брезентовую стенку. Ясно. Волосы примерзли к ней. С вечера было жарко, а за ночь выстыло.
Петр дунул. Белесая струя прорезала сумерки палатки. Оглядел широкие нары. Мишка Козлов с головой ушел под одеяло, сверху еще набросил полушубок. Максим Петрович и Федор Мартынюк лежали, как валуны, — скорчились, подобрали под себя ноги. Только Костя Плетнев спал на спине во всю длину и тихонько похрапывал, откинув подбородок.
Петр хотел слезть с нар, затопить печку, но кисти рук вдруг заныли. Колючая боль пришлась по кончикам пальцев. Он снова лег, прижал локти к груди, а ладони с распухшими пальцами поднял, надеясь, что вместе с отливающей по венам кровью уйдет и эта нестерпимая боль.
…Нелегкой оказалась дорога к месту новой стройки. Отдохнули только в трясучем вагончике, добираясь из Айкашета до небольшого уральского города Шурды. Здесь на время оставили основную часть головной группы, механизмы и отправились к далекому колышку, от которого им предстояло начинать жить и работать.
Зима, а болото как следует не затвердело. В глубоких рытвинах, под пробитым гусеницами льдом, хлюпала вода, тракторы истошно трещали, заваливались в ямы. От великой трудности иной раз над болотом повисала такая длинная «трель» Кости Плетнева, что щупленький Ислам Шарипов не выдерживал и грозил трактористу кулаком:
— Ай, сатана, думал, ругань помогай тебе?
Ругань не помогала. Требовались руки. Шестеро усталых людей то и дело расходились от тракторов в разные стороны, искали какой-нибудь тверди, срубали чахлые карликовые сосенки, забивали их под гусеницы осевшей машины. И упорно шли дальше.
Скоро в этих диких болотистых местах они будут строить железную дорогу. Придет время, и вокруг новой дороги, как грибы, начнут расти большие и малые предприятия. Лесники, нефтяники, газовики, химики будут выпрашивать для себя тупички, а то и подъездные пути… Обработают дорожку как миленькую, оттянут от нее веточки!
В Шурде Петр прослушал лекцию об этих краях. Невозможно перечесть, сколько всяких богатств собралось тут и на земле, и под землей. Легче, наверно, сказать, чего не имеется, но и это еще неизвестно — геологи докопаются до истины. А вышки нефтяников, полыхающие огни газовиков Петр уже видел своими глазами. О древесине и говорить нечего: куда ни глянь — все она!
— Дорогие товарищи, — сказал тот шурдинский лектор. — Дорога, которую вы проложите через тайгу и болота, даст выход на Большую землю просто-таки… легендарным богатствам! Лесу… Нефти… Газу… — Лектор даже зажмурился, перечисляя. — Но все это потом… А пока…
Петр несколько раз энергично тряхнул кистями, вытянул из-под изголовья телогрейку, надел ее и осторожно спустился вниз на мягкий, густо устланный сосновыми ветками пол брезентового жилья. Отыскал упругие свертки бересты, сел на полу, приготовился топить печку.
Печку еще в Шурде сделал Федор Мартынюк — из железной бочки, в которой раньше держали солярку. Приварил ножки из тонких труб, прорезал отверстие, прикрепил жестяную дверцу, и печку сразу прозвали «поросей». Вчера в ней ярко пылал огонь, бока были алые, как само пламя.
Петр открыл дверцу. Посыпалась холодная зола. Он пригоршнями стал вытаскивать ее и складывать тут же, под печку. Чихнул. Костя Плетнев перестал храпеть, а Михаил Козлов заворошился, поднялся под одеялом на четвереньки, но сразу же упал обратно и замер.
Петр поджег свиток бересты. Алые языки накинулись на полешки, забушевали в маленькой печке. Вот «порося» тепло дохнула на Петра, бока ее начали розоветь… Вот покраснели… Все шире становилось горячее кольцо вокруг нее, все острее аромат разомлевшей возле печки хвои…
На нарах шевельнулись и медленно, блаженно раздались в длину два «валуна». Не просыпаясь, перевернулся на бок Костя Плетнев. Из-под одеяла послышался сладкий зевок Ислама Шарипова. Лишь Михаил Козлов лежал как мертвый.
«Сейчас, сейчас я припеку тебя! — вглядываясь в бойкие языки пламени и словно набираясь от них яростной удали, весело думал у печи Петр. — Ты у меня вскочишь, товарищ старший прораб!»
