Наверное.
Горячие руки скользили по хрупкому телу сквозь ночную сорочку. Слегка его сжимали, массировали, разминали. Иногда пальцы задевали соски даже через ткань, отчего Эмма ежилась и отстранялась.
«Я люблю тебя» — дыхание по-прежнему обжигало ухо, шею. «Останься со мной сегодня».
Это больше не было пародией на одернутое изнасилование. Нейт просто просил, все еще трогал губами кожу, и даже не настаивал на отношениях, во всяком случае, сейчас. Он просто хотел близости. На любых условиях, даже если бы его использовали и оттолкнули. Это все равно лучше, чем фантазия. Он запомнит чувства в мельчайших деталях. Ощущение, вкус, запах. Прикосновения. Запомнит, как она стонет, извивается, и не важно, на его члене или под языком. Хотелось схватить за бедра, притянуть к себе, потереться. Эмма… не тот человек, который оценит его давление, необузданное желание. Скорее, её это испугает, оттолкнет. Она просто хотела любви к себе. Ласки, нежности, искренних чувств. Комплиментов и признаний, и Штайнеру казалось, он мог это дать. С лихвой. Просто приходилось бы напрягаться, чтобы держать над собой контроль, чтобы не скатываться в слепые животные фрикции.
Он был готов быть хорошим. Самым лучшим. Не оттого, что нужно было заботиться, как раньше, а потому что мечтал увидеть желание любимого человека. Удовольствие, которое бы потом вспоминал, лежа в одинокой спальне.
У него не было ничего, кроме воспоминаний. И даже воспоминаний, током, не было.
— Нейт, я не буду. — Послышался глухой голос в узкой швейной. — Не надо.
— Это просто одна ночь. — Пальцы все сильнее сжимали ночную сорочку. — Ты не пожалеешь.
— Нет. — Звенело в темноте. — Я правда не хочу с тобой спать. Не мучай меня.
Штайнер вытаращил глаза и резко убрал руки. «Не мучай»? То есть для неё сидеть в объятиях с ним — мучение? Он стал настолько отвратителен?
— Ты не представляешь, что я чувствую. — Хрипло отозвался мужчина, медленно перекладывая Фастер на постель. Словно тень, он встал. Поправил одеяло и шторы. — Если что-то будет нужно, зови. — Нейт тихо вышел из комнаты, щелкнула закрывшаяся дверь.
Темнота. В узком коридоре привычная темнота, в которой Штайнер чувствовал себя на своем месте. Сердце болезненно сжималось, а надежду сменяла пустота.
Что будет, если ничего не изменится? Если она так и будет отталкивать, отказываться от еды, просить уйти? Смотреть на него, как на холодное и склизкое нечто, которое не заслуживало ни симпатии, ни понимания, ни уж тем более любви. Заслуживало только жалости в своем помешательстве, тяжелого вздоха и тошнотворного сочувствия.
Когда-то Нейтан очень хотел выжить не только из-за чувства ответственности, а еще чтобы… поменять свою жизнь. Почувствовать, каково это, быть счастливым. Иметь семью, о которой ты мечтал.
Как сейчас иметь такую семью? Просто смириться с тем, что её никогда не будет?
Тогда зачем он вообще выжил?
Разве Эмме теперь не будет лучшее без него? Без него, но с человеком, которого она сама полюбила и выбрала. Который стал её решением, в отличии от детдомовского отщепенца, который умеет только таскать пирожки и картонно улыбаться, строя из себя мастодонта справедливости и морали. Кому Нейт такой нужен? Еще и как предатель. Злой, высокомерный, жестокий, который осмеял её чувства, растоптал. Превратил в дорожную грязь. Зачем он теперь? Его отпустили, всё.
И прямо сейчас ему хотелось сдохнуть на операционном столе. Кто знал, что нелюбовь — это так больно? Даже не ненависть, а нелюбовь. Ненависть, хотя бы, сильное чувство, которое далеко от равнодушия.
В коридоре послышался тихий, жуткий, горький смех. Что делать, если завтра Фастер решит собрать вещи? Удерживать её силой? Уговорами? Проследить за её новым жильем, и наведываться в гости с кастрюлей супа или салата? А что если она просто не откроет? И пошлет подальше, туда, куда он однажды хотел уйти. Сердце рвалось на части, земля уходила из-под ног. Его не хотят прощать, обнимать, принимать обратно. Ей не сдались его букеты. Его еда, игрушки, печенья и массажи. Она хотела каблуки. И, на данный момент, наверно, все.
«Ты уже самая красивая» — тихо повторял Нейт, опираясь спиной на холодную деревянную дверь. Не оставляло чувство, что сквозь стену не пройти, как не пытайся. Но был ли у него выбор?
Нет.