Эмма отчужденно смотрела на пол. Слезы капали вниз, и впитывались в ковер. Она рухнула колени, и оперлась рукой о светлый паркет. Губы сохли. Глаза казались мертвыми. Другой рукой девушка принялась гладить себя по плечу, и тут же нервно сглотнула.
Вспомнились мягкие, но давящие прикосновения врача. Сегодня она не смогла. Что бы он ей сказал, если бы увидел это? Похвалил бы, улыбнулся? Фастер обреченно выдохнула, но сжала челюсти. Должно быть, сдвинул бы брови. Прищурился бы. Сказал бы: «недостаточно». Сказал бы: «еще рано».
«Вы слишком торопитесь. Вы сможете, просто не сейчас. Вы сможете. Я вас верю».
Она стала вытирать слезы. Подняла уверенные глаза на темное окно, на качающиеся от сквозняка зеленые шторы. Сможет. Даже если еще тысячу раз придется так облажаться. Сможет, даже если её застыдит весь мир. И однажды сотрет с лица Штайнера этот тяжелый, покровительственный взгляд.
Эмма отвела неловкий взгляд. Когда вспомнила больницу, в голову ползли воспоминания о странном осмотре. О прикосновениях в латексных перчатках, поглаживаниях. О темно-зеленой радужной оболочке. Слезы высыхали.
Нейт — не единственный мужчина на земле. Нейт — её брат.
Который
Даже если не сейчас.
Глаза рефлекторно раскрылись, а зубы сжались сильнее, когда за стеной послышался стон. Растерянное лицо исказила исступленная злоба. Губы искривляла странная, обреченная улыбка. Они чуть-чуть дрожали.
«Я желаю тебе счастья, брат мой».
Звуки капель за окном усиливались. Начинался ливень, и падение воды с небес приобретало хаотичный, жуткий ритм. Дождей давно не было в этих краях. Должно быть, земля иссохла, настолько, что цветы на ней вяли.
Он безучастным взглядом таращился на постель. Иногда в этом взгляде проскальзывало раздражение, иногда высокомерие. Белита с подозрением смотрела в лицо любовнику, но ничего не рискнула сказать, хотя хотелось. Хотелось сказать, что она не участник БДСМ-клуба, чтобы сношаться с такой жестокостью. Хотелось обиженно намекнуть, что хорошо бы быть помягче. Погладить перед сексом, поцеловать. Поласкать. И, в идеале, сказать несколько комплиментов. Однако, глядя на выражение Штайнера Кин неловко отодвигалась. Язык словно прирос к зубам. Однако, мужчина не замечал, что она отодвигалась. Медленно встал, и начал надевать штаны.
Бел проводила его подозрительным, удивленным взглядом. Внутри ложился тяжелый, мерзкий осадок. Он явно не станет извиняться за то, что было. Не спишет все на стресс. Казалось, Штайнер считал, что все обычно. Что все, что происходит — норма. Так, как и должно быть.
Мужчина медленно вышел из комнаты, прикрыл за собой дверь. Скользнул взглядом по темноту коридору, затем медленно направился вниз.
Разрядка хоть и была, но её словно не было. Снова все внутри поглощала тьма, снова накатывала беспричинная жестокость, которую Нейт давил силой воли. Стиснув зубы, прикрывал глаза. Все давил силой воли, всегда, но в последнее время делать это становилось все сложнее и сложнее. Молодой человек чувствовал вину за эту злобу, но только днем. К ночи этой вины становилось все меньше, а к полуночи она вовсе исчезала. Вместе с остатками эмпатии, вместе с человечностью. Оставалась только сухая, рваная вежливость, но в своем состоянии Штайнер был рад даже ей.
Он рывком вошел на кухню, резкими движениями открывал и закрывал верхние ящики, в ночи слышались их хлопки.
Алкоголя не было.
Со злобой пнув ножку стола, Нейт рухнул на стул и уставился в пол.