«Небольшое помещение – приемный покой райбольницы – было насквозь пропитано запахом дезинфекции, казенного дома, боли и страха. Баба Мотя, вечно поддатая санитарка, ворча под нос, протирала мокрой тряпкой битый кафельный пол.Только что сюда привезли двоих с поножовщины. Один вроде как ничего, а второму полоснули по артерии. Страх как крови налил – и в машине, и здесь. Вообще чудом довезли.Баба Мотя с уважением посмотрела на Ивана Семеновича. Несмотря на его молодость, она даже в мыслях называла доктора только по имени-отчеству. Что-что, а мозги баба Мотя пока не пропила. Квартиру – да, а мозги – нет. И уж она-то за сорок лет в медицине всегда сумеет отличить настоящего хирурга от бесцветного обладателя диплома…»
Небольшое помещение – приемный покой райбольницы – было насквозь пропитано запахом дезинфекции, казенного дома, боли и страха. Баба Мотя, вечно поддатая санитарка, ворча под нос, протирала мокрой тряпкой битый кафельный пол.
Только что сюда привезли двоих с поножовщины. Один вроде как ничего, а второму полоснули по артерии. Страх как крови налил – и в машине, и здесь. Вообще чудом довезли.
Баба Мотя с уважением посмотрела на Ивана Семеновича. Несмотря на его молодость, она даже в мыслях называла доктора только по имени-отчеству. Что-что, а мозги баба Мотя пока не пропила. Квартиру – да, а мозги – нет. И уж она-то за сорок лет в медицине всегда сумеет отличить настоящего хирурга от бесцветного обладателя диплома.
Баба Мотя, кряхтя, домыла пол – швабру не признавала. Последний раз выжала тряпку и с трудом разогнулась. Постояв минутку для восстановления равновесия, вымыла руки над плохо покрашенной жестяной раковиной.
Иван Семенович дописывал историю болезни. У них всегда так: артерию зашить быстрее, чем потом отписаться. Правда, и то и другое – важно. Там спасают больного, здесь – себя. Баба Мотя понимает в этой жизни гораздо больше, чем кому-то может показаться.
– Иван Семеныч, а с этим красавцем что делать будем? – наконец решилась санитарка прервать его занятие.
«Красавец» лежал на каталке уже больше часа, не обращая на себя никакого внимания. Его привезли в самый разгар суматохи. И отложили, поскольку помощь ему уже не требовалась. Даже лица не закрыли из-за суеты с ранеными.
Он и в самом деле был красив: высок, строен, хорошо одет. И возраст еще боевой, хоть и постарше доктора будет.
Вот разве что не дышит.
«Наверняка какой-нибудь дипломат или буржуй», – подумала про покойника баба Мотя. Буржуй – это так, для определенности. Баба Мотя не против буржуев. Ей нравится, когда кто-то живет красиво и богато. Несмотря на то что у нее самой так не получилось.
Иван Семенович оторвался от писанины. В зарубежных фильмах он видел, как врачи надиктовывают тексты прямо в компьютер. А здесь – приходится мозолить пальцы ручкой вместо скальпеля.
– А чего с ним делать, баб Моть, – рассудительно сказал он. – Бери Наташку – и в морг. Неопознанное лицо с переломом шейных позвонков. Завтра милиция им займется.
– Думаешь, убили его? – поинтересовалась санитарка.
– Не думаю, – ответил доктор. – Больше похоже на травму. – И вновь углубился в историю болезни.
Баба Мотя вздохнула, еще раз пошарила по карманам покойника. Ни бумажника, ни визиток – ничего. Бедные родственники, даже знать не будут. У нас ведь долго не церемонятся. Раз – и оприходуют в братскую могилку. Потом ищи-свищи.
– Наташка! – неожиданным басом проорала она.
Иван Семенович вздрогнул:
– Баба Моть, я ж просил при мне так не кричать.
– Извини, – смутилась санитарка. – Устала искать эту шалаву.
Эта шалава прибежала сама. Веселая, молодая, с озорными глазами и размазанной на губах помадой.
– Опять с больным дежурила? – без особой, впрочем, строгости поинтересовалась санитарка.
– Во-первых, ты мне не начальница, – тоже беззлобно, скорее даже весело, огрызнулась медсестра, – а во-вторых, раз Иван Семенович на меня внимания не обращает, значит, я свободна. Так, Иван Семенович?
Иван Семенович вдруг взял и покраснел. Ни шесть лет медвуза, ни три года в экстренной хирургии не избавили его от этой несовременной привычки. Наташка довольно расхохоталась. В отличие от санитарки она не испытывала к доктору особенного пиетета. Так, легкую симпатию, никак практически не закрепленную.
– Шалава ты, Наташка, – заступилась за доктора баба Мотя. – Бери перчатки, пошли мужичка свезем, – кивнула она на тело на каталке.
– Баба Моть, может, без меня, а? – сразу сникла девчонка. Живых больных она любила. Покойников – нет.
– Не выйдет без тебя. Некому, – отрезала санитарка.
Наташка вздохнула и поплелась за перчатками.
Через пять минут не слишком скорбная процессия двинулась в путь. Баба Мотя толкала каталку сзади. Так ничем и не накрытая, красивая голова покойного была прямо перед ее глазами.
Старухе стало не по себе.
– Ты уж это, не обижайся там, – пробормотала она. – Всех жалко, и тебя тоже. Да ничего не поделаешь.
– Бабка, ты совсем с ума спятила, что ли? – обернулась Наташка. – Уже с покойником разговариваешь!
– Иди, иди. Крути задом! – отбрехалась санитарка.
– Завидуешь? – засмеялась сестра. – Небось сама-то успела покрутить?
В морге уже никого не было. Санитарка большим ключом открыла двустворчатую железную дверь. Они вкатили каталку в помещение и из солнечного дня сразу попали в сумеречный полумрак. В еле горевшей лампочке даже нить была видна.
Все места на лежаках были заняты. День был урожайным. Здесь и бабушка-хроник из планового отделения, и утренний сбитый, и сердечник из кардиологии. Плюс вчерашние. Все, как положено, с номерами. Подбородки подвязаны.
– Куда ж тебя положить-то, прости, господи… – задумалась старуха.
В этот момент хрюкнула, заработав, холодильная машина. Вобрала в себя весь ток, и лампочка, и без того еле тлевшая, вовсе погасла.
