— Бегинки ощупывают Норберта Гштрайна, — сказала Марианна.
Это меня рассмешило. Впрочем, по самому тону своего смеха я заметил поднимающийся внутри меня страх: очень уж нарочито, неестественно я смеялся. Марианна нашла в своем айфончике фотографию писателя и показала мне.
— Да знаю я, как он выглядит, — запротестовал я, но все-таки взял гаджет в руки. При этом одна из фотографий автоматически увеличилась, и Гштрайн заполнил собой весь дисплей. Я ткнул его пальцем в нос.
— Сплошные австрийцы в горах Канады. И читают друг другу отрывки из своих книг.
— Да, — согласился я. — Чего там только не будет. Смотри, какой у него серьезный вид.
— Будете вместе доить глетчеры, безответные и безучастные.
— Что ж поделать, все по воле «Austrian Culture Forum»,[7] — парировал я.
— Норберт Гштрайн, — напомнила Марианна, — и десять часов в самолете. Как в девятнадцатом веке. Ты все взял?
Мы проверили, что я положил в чемодан. Я был уверен, что взял всё, но, пока мы вместе обыскивали все отделения, меня охватило ощущение уюта, которое позже, «торча в металлической капсуле на ужасающей высоте», я, возможно, смогу вызвать в памяти и превратить в сон. Мне бросилось в глаза, что Марианна грызет ногти.
— А мелатонин взял?
— Само собой. — Я похлопал по нагрудному карману пиджака.
— А если ты так поедешь, точно не замерзнешь?
— Ну, не могу же я прямо сейчас надеть зимнюю куртку.
— Кстати, а в Канаде бывает северное сияние?
— Своим сиянием Канаду будет озарять Норберт Гштрайн.
— Ну, да, конечно, — протянула Марианна.
— Литературные фестивали похожи на украденные носы,[8] — сказал я.
Но Марианна уже успела заметить, как вымученно я шучу, пытаясь удержаться от панического бегства, к которому с каждым мгновением все сильнее и сильнее побуждали меня защитные рефлексы, и погладила меня по затылку.
— Оставь свой нос дома, — предложила она. — Пока тебя не будет, я за ним присмотрю.
Возле дома на фонарном столбе висел монтер, пристегнутый сине-белым поясом. Кроны деревьев на аллее трепал ветер, было неестественно тепло. У ворот на земле валялась шерстяная перчатка, растопырившись наподобие выброшенной на берег морской звезды. Я шел, сжимая свободной рукой завязки капюшона, словно боясь отпустить на волю воздушный шар. Солнце скрылось за тучу, и я стал ждать, не покажется ли со сменой освещения что-то новое, скажем, крошечные рожицы из комиксов, обитающие в трещинах домов. Ворона на тротуаре едва заметно подпрыгнула, словно пожала плечами, и это произвело на меня неизгладимое впечатление. Чего только не увидишь, когда дует фён! Дряхлый старик, точно пожелтевший вместе с теми открытками, что были отпечатаны в год его рождения, держась очень прямо и разговаривая сам с собой, брел, борясь с ветром. Мне подумалось, что в его бурой трости, скатанные в трубочку, таятся целые кометы.
Я завернул за угол и направился к стоянке такси. Из булочной тянуло густым запахом. А вот и моя колокольня. Я все время волей-неволей видел ее — и лежа в постели, и глядя из окна — а значит, ей были ведомы самые мрачные мои раздумья и самые мучительные фантазии. Ничто от нее не укрылось. Однако в тревожные моменты вообще рекомендуется созерцать шпили высоких зданий. Когда мы поднимаем голову и останавливаем взор на обозримом, окруженном одним лишь небом предмете, на нас нисходит умиротворение. При виде колокольни я несколько приободрился. А в такси моя подавленность и угнетенность еще немного отступили: пространство города вращалось вокруг нас. Таксист хвалил ремонт городских улиц, который действительно продвигался быстро. А колокольне, казалось, кто-то всунул циферблат в качестве детской пустышки на ночь.
«Мне уже лучше», — написал я Марианне.
«Ок, — ответила она, — тогда я пойду в магазин. Напиши мне, когда будешь в самолете».
Теперь и солнце снова вышло из-за туч. Люди хватались за свои длинные утренние тени. Велосипедист, не слезая с седла, держался за светофор. Свежие инверсионные следы в небе слепили глаза.
В зал ожидания я поднимался в одиночестве, но потом, на уровне парковки, в лифт вошла женщина. Прежде чем он остановился, я расслышал, как эта женщина снаружи пропищала, подражая лифтовому сигналу: «Би-бип!». Теперь она молча стояла рядом со мной, сжимая ручку чемодана с колесиками. Позой она напоминала человека, которому предстоит подметать осколки на полу, и потому он безутешен. Выходя, я успел заглянуть вниз, в щель между кабиной и шахтой лифта: мой взгляд глубоко окунулся в пустоту. Как же целеустремленно ведут себя люди в аэропортах, подумал я, и какой у них при этом страдальческий облик.
