— А вы тогда ходили вместе с нашим классом в поход? — вдруг спросил Прайснер.
Ах, он об этой истории. Директриса едва не закатила глаза. Но сдержалась.
— Нет. О каком походе вы говорите?
— То есть я хочу сказать, меня самого там тоже не было, — поспешил добавить Прайснер. — Я знаю это со слов жены. Она сказала, что то мгновение, когда весь корпус… аппарат скатился по склону холма и при этом завибрировал сильно-сильно, как… как на этих видеороликах со стиральными машинами, которые работают в режиме отжима, и тут кто-то бросает кирпич в барабан, и тогда… Знаете эти видео?
— Нет.
— Да их в интернете полным-полно, безумие какое-то. Ну просто с ума сойти, вы же понимаете, о чем я, сначала он начал быстро вращаться на месте, а потом на траву выпал клубок тонких спутанных проводов. Моя жена сказала, что выглядело это, как если бы взорвался холодильник. Съехал вниз с холма. А потом еще эта медсестра, в обязанности которой….
— Фрау Триглер, — подсказала директриса.
Сделала она это, отчасти желая дополнить, отчасти чувствуя, что пора несколько обуздать поток красноречия Прайснера. Щеки у него покраснели, от проступившего румянца он помолодел. Помолодел и выглядел теперь испуганным. Но был еще не готов.
— Да-да, Триглер, — продолжал Прайснер, — подбегает со своими приборами и собирает отвалившиеся части, и тут дети начинают кричать: «Капсула, капсула!» Точно не припомню. А потом несколько секунд всё в беспорядке валяется на земле, и от этого становится не по себе, и все на это смотрят. Знаете, моя жена в тот день вернулась сама не своя. Но Джессика сказала, что такое бывает часто.
— Простите?
— Конечно, это не всегда так потрясает, — согласился Прайснер, — но то маленькие детали отламываются, то какой-нибудь провод сгорает. Дочь говорит, часто пахнет жженой резиной…
— Господин Прайснер, могу заверить вас…
— Нет-нет, я совершенно не хочу сказать, что вы делаете что-то неправильно, я… Ах, Боже мой, как это все тяжело. Просто существует некая граница, ведь так? Вот что я хотел сказать. Не более. Существует граница. И если ее перейти…
— Да, вы это уже говорили.
— Я хочу сказать, — снова начал Прайснер, — подумать только, ведь это ребенок…
Вот наконец он произнес эти горькие слова. Сколько раз она слышала их за последние дни? Эту мантру, которая явно изо дня в день повторялась в головах родителей, когда они встречали детей после уроков и замечали рампу и переоборудованный автомобиль семьи Грондль, а потом шаткую камеру, поддерживаемую целой гроздью эластичных, упругих шаров марки «периболл», которую скатывали вниз по рампе, и детей, на прощание весело машущих камере вслед. Маленькие, непредубежденные создания, будущее человечества. И чудовищная, напоминающая формой яйцо, передвижная камера для несчастного существа, которое они воспринимали как подобное себе.
— Какими же надо быть родителями, чтобы соорудить такое?
— Пожалуйста, господин Прайснер, — подняла руку директриса.
Она хотела избавить его от необходимости переводить разговор в это русло.
— Нет, — сказал он, и лицо его приняло выражение искреннее и печальное, — я действительно хотел бы это знать. Какими же надо быть родителями, чтобы так поступить с собственным ребенком? Есть же какая-то граница, правда? В какой-то момент жизнь прекращается, обрывается. Всем нам когда-нибудь придется… Я хочу сказать, вы же знаете, как это бывает…
— Да.
— Вы бы поступили так с собственными детьми? Соорудили бы такую штуку и стали бы управлять ею дистанционно, из дома?
— У меня нет детей.
— И все-таки, — продолжал настаивать он. — Вы бы так поступили?
— Господин Прайснер, мне кажется, я не вправе осуждать решение других родителей только потому, что сама выбрала бы другое.
— То есть вы бы так не сделали?
— Я этого не говорила, — отвечала она со всей возможной мягкостью, на какую была способна.
— Я бы тоже так не сделал, — решительно покачал головой Прайснер. — Я мог бы прямо здесь и сейчас дать вам в этом расписку. Я бы никогда не соорудил такую штуку, эту единственную в своем роде камеру… я хочу сказать, если я даже не могу по вечерам укрыть его одеялом, то это уже не ребенок.
Он замолчал. На щеках у него выступили красные пятна. Жалкое, безволосое место над верхней губой как-то особенно выделялось. Он опустил глаза. Наверное, он внезапно понял, что зашел слишком далеко. Этим мгновением она и должна была воспользоваться, чтобы ринуться в атаку: он осознал свою вину, и для нее словно ненадолго приоткрылось долгожданное окно, теперь она без усилий могла заставить его купить фотографию. Однако, в отличие от прежних встреч с родителями, сейчас директриса медлила, и ее взгляд на миг почему-то застыл на маленьком флюгере, едва различимом на далекой крыше какого-то дома. Филигранный предмет, назначение которого заключалось в том, чтобы поворачиваться по ветру и радовать всех живущих поблизости привычным скрипом. Ей вспомнились осенние дни, краснокоричневые листья на подъездной аллее. Укрывать одеялом, по вечерам.
— Простите, — произнесла она. — Что вы сказали?
