— Ах, ничего, — отмахнулся Прайснер. — Я не хотел никого обидеть. Стоит что-то такое сказать, и сразу начинает казаться…
— Нет-нет, — возразила она. — Вы сказали: «Если вы больше не можете укрывать его одеялом, то это уже не ребенок» — ведь так?
Прайснер смотрел на нее. Он смущался, не зная, как загладить свою оплошность.
— Можно спросить, откуда вы это знаете?
— Что?
— Откуда вы знаете, что по вечерам его не… То есть вы это просто предполагаете или…
Прайснер втянул голову в плечи и отвел глаза в сторону.
— Может быть, моя дочь упоминала о чем-то подобном.
— Что?
Он сделал нетерпеливый жест, мол, какая разница.
— Ах, да понятия не имею. Вы же знаете, дети иногда говорят за спиной друг у друга жестокие вещи.
Он откашлялся.
— Что вы имеете в виду?
— Ну, вот, хотя бы гараж.
— Не знаю, о чем вы.
— Правда?
Прайснер, казалось, был удивлен. Во взгляде его даже появилось что-то вроде легкой укоризны, мол, надо же, поразительно, как мало знает она о частной жизни своих подопечных.
— Кровать, — осторожно начал он, — так сказать, больше не требуется.
— То есть не требуется Даниэлю?
— Да, — ответил Прайснер. — Ему же не нужно… То есть его можно…
Он не завершил начатую фразу, вместо этого очертив в воздухе контуры четырехугольного ящика.
— Видите ли, я не знаю, как строится быт семьи в столь исключительном случае, — проговорила директриса, — но…
— Мы просто не хотим покупать фотографию, — сказал Прайснер. — Может быть, мы на этом остановимся?
Тем самым он словно бы предлагал ей заключить мир. Директриса почувствовала, что упустила свой шанс. Перед ее внутренним взором проплыл образ темного гаража, прохладного и зловещего, ей показалось, что по спине у нее вот-вот побегут мурашки, но, слава Богу, озноб ее не охватил. Зато внезапно ей очень захотелось открыть окно.
— А вы, собственно, сами видели Даниэля? — спросил Прайснер.
— Конечно. А что вы имеете в виду?
— То есть эту камеру можно открыть или…
— Господин Прайснер, а вам не кажется, что обсуждать это было бы несколько вульгарно?
— Нет, — ответил он, и лицо его приняло честное и открытое выражение, что не могло не раздражать. — Мне кажется, это вполне оправданный вопрос. Когда дети устраивали рождественский вертеп, эта камера посреди сцены играла рождественский гимн, и его родители просто плакали навзрыд, но…
— Он взаимодействует с людьми, — заверила директриса несколько нетерпеливым тоном, словно еще раз объясняя урок непонятливому ученику. — Это самое важное. С ним можно работать. Он участвует в жизни, по-своему.
— Ну, скажем, как гидрант, — сказал Прайснер.
Прежде чем она успела как-то отреагировать на эту ужасную фразу, он поднял с пола свой зонтик. Не глядя на нее, притворился, будто смахивает какие-то невидимые пылинки с водонепроницаемой ткани.
— Я бы сказала, мы должны благодарить судьбу, — произнесла директриса, — за то, что ничего не знаем об этой боли. Да нормальным людям, вроде нас с вами, просто даже не вообразить, что означает почти совсем потерять ребенка.
Он по-прежнему не смотрел на нее. Но красные пятна на его щеках исчезли.
— Мы ничего об этом не знаем, — продолжала она. — Мы ничего не знаем ни о таких страданиях, ни о том облегчении, которое… У нас-то все хорошо, наши близкие здоровы.
— У моей дочери астма, — вставил Прайснер.
— Да, конечно, конечно…
Директриса сделала вид, будто у нее запершило в горле, и закашлялась, но лишь с большим трудом сумела скрыть непреодолимый, ничем не сдерживаемый приступ смеха. Господин Прайснер не засмеялся. Директриса почувствовала, как ее словно пронзили насквозь. Бельевой веревкой, натянутой между Венерой и Марсом. Она покашляла в кулак.
— Извините, — сказала она, отпив глоток воды из стакана, который все это время, нетронутый, стоял перед ней.
— На одно мгновение, — произнес Прайснер, обращаясь к зонтику, — Вы меня почти убедили, правда.
Немного подождав, она ответила:
— Я даже не пыталась вас убедить, господин Прайснер.
— Не буду спорить, — ответил он и встал со стула.
Директриса тоже поднялась, вздохнула и вытерла руки о рукава, словно запачкала их о беседу. Но Прайснер истолковал ее жест по-своему, решив, что ее знобит.
— Да, — сказал он, — постепенно холодает. На улице уже мерзнешь.
— Мы все мерзнем, — подхватила она.
— Не все, — возразил Прайснер и взглянул на нее.
Потом навстречу ей протянулась его рука. Она была теплая, пожатие — крепкое, почти дружеское.
Не знаю, употребляется ли еще сейчас слово «педель».[70] В любом случае, нас таких было двое. Помещение нам отвели в подвале.
