— Абсолютно. Целиком и полностью. Обильные поражения сетчатки.
Грегор пожал плечами и задумался. Сегодня винтики лежали в его кофейной чашке. Мы чередовались.
— И она тебе нравится?
— Еще как.
— Надо же.
Вокруг ящика с рабочими инструментами, жужжа, кружили две мухи.
— А как ты, собственно, познакомился со своим другом? — спросил я.
— Ну, как-то так…
До сих пор я знал Марио только в лицо, иногда он встречал Грегора после работы. Марио был немного моложе его, думаю, ему было двадцать с небольшим. Даже в самую отчаянную жару он носил серую шапку-бини.
— Sorry. Мне просто интересно.
— Да что там рассказывать, ничего интересного, — сказал Грегор. — Он, пожалуй, и сам уже не помнит.
— Надо же. А вот это уже интересно.
Грегор отмахнулся.
— Чего там.
Я готовил чистящие и моющие средства для обоих кабинетов химии. При этом я намеренно немного медлил, затягивая работу. Какими бы короткими ни были наши с Грегором беседы, я уже успел их полюбить.
— А эту штуку мне тоже взять? — спросил я.
— Да, может быть, она тебе понадобится.
— А в ней вообще дышать можно?
— Почувствуешь на себе.
— Круто.
Я повесил защитную маску на шею. От нее мерзко пахло какой-то химией.
— Где-нибудь через час зайди посмотреть, жив я еще или нет, — попросил я.
— Но вот из-за твоей новой подруги, — вдруг сказал Грегор.
— Что «из-за моей новой подруги»?
— Вот я бы не стал из-за нее так волноваться.
— Она еще не моя подруга.
— Да, но как знать? Так ведь говорят?
— Она просто приходит в кафе.
— В любом случае, надо тебе к ней присмотреться, вдруг что получится? Может быть, вы поладите.
— Хорошо, попробую.
У Джинни не было особого мнения на этот счет. Она чувствовала себя неважно. Жара, одиночество, боли в суставах. Высунув язычок, сидела она в прохладной тени кровати. Я принес ей из холодильника молока, и она принялась лакать, пока молоко не потекло у нее по грудке. Потом, свернувшись плотным клубком, улеглась рядом со мной и засопела. Постепенно сопение превратилось в утомленное мурлыкание, которое, стоило только ее погладить, тотчас же обрывалось. Я открыл окно, впуская в комнату немного ночного воздуха. Из кромешно черных окрестностей доносился шелест космоса. Его нарушали только прозрачно-ясные звоночки трамвая, время от времени долетавшие со Старой Почтовой улицы, и я представил себе, что это не трамвай, а длинная и узкая, ярко освещенная изнутри, оборудованная болтающимися ручками жилая комната, проплывающая ночью мимо темных домов.
Аня жила недалеко от «Джирино», на Клостервисгассе. С красивого фасада ее дома взирало множество каменных лиц. К железной оградке неловко привалилось несколько велосипедов. Соседние дома были выкрашены в необычные цвета, похожие на сорта мороженого, и мне вспомнилась пожилая дама с мастифом: вдруг она живет где-нибудь здесь, и я только что разгадал тайну ее загадочных вопросов? Каково это, каждый день просыпаться среди такого городского пейзажа. «Ореховое с оливковыми косточками». «Ванильное с вермутом». Я уже давно ее не видел.
Аня извинилась за беспорядок. Но я не успел его заметить, потому что, как только переступил порог, мне бросились в глаза несколько слов на голых, ничем больше не занятых стенах прихожей. Поначалу они показались мне пятнами, составляющими какой-то минималистский дизайн, но потом я понял, что это слова, написанные толстым черным фломастером.
ШЛЮХА ГРЕБАНАЯ ГРЕБАНАЯ ШЛЮХА ШЛЮХА ВШИВАЯ ШЛЮХА ШЛЮХА СУЧКА СУЧКА МЕЛКАЯ ДЕРЬМО НАХРЕН
Наверное, я надолго застыл, уставившись с глупым видом на надписи, потому что Аня внезапно окликнула меня:
— Куда ты пропал?
— Здесь, снимаю ботинки.
— Ах, да поставь их куда-нибудь. А можешь и не снимать, ничего страшного. Я же говорила, у меня ужасный беспорядок.
ШЛЮХА ШЛЮХА СУЧКА ГРЯЗНАЯ
В кухне тоже, Боже мой, так оно и продолжалось. На шкафах, над плитой. Нельзя сказать, чтобы стены были совсем уж исписаны, но везде виднелось по крайней мере одно слово, все сплошь ругательства.
Не хочу ли я чаю? У нее есть вкусный андский чай.
— Да-да, пожалуйста.
Аню рассмешила моя застенчивость.
Я сидел и внимательно читал настенные письмена. Батюшки мои. Прямо рядом со мной на стене было начертано гротескно растянутое слово «SLUT»,[71] расстояние между отдельными буквами равнялось длине локтя. За окном начался дождь. Наливая воду для чая, Аня опустила в чашку палец.
— Как, тебе не больно? — спросил я, когда кипяток стал поглощать ее палец.
До сих пор мы о ее слепоте не говорили, и Аня, воспользовавшись моим вопросом, весело, явно давно привыкнув к этому ритуалу, рассказала, как и когда она потеряла зрение. Я повторял: «Ах, вот оно что, ого, да, наверное, это был удар», — а сам тем временем то и дело вертелся, стремясь рассмотреть вездесущие надписи.
Она полностью ослепла в четыре года. Из младенчества ее память сохранила несколько зрительных образов, прежде всего уходящий под небеса высотный дом, университетскую клинику в Санкт-Леонхарде. Врожденный порок развития сетчатки. А потом, в результате дурацкой инфекции, потеряла сначала один глаз, а вскоре и второй. Я слушал. Она много смеялась и шутила. Я тоже смеялся.
