Когда я вошел в дом, в нос ударило зловоние, заполонившее подъезд. Нет, ни на дым, ни на газ оно не было похоже. И никакой опасности не предвещало. Однако оно усиливалось, чем выше я взбирался по ступенькам со своим увесистым чемоданом. На всех лестничных площадках кто-то открыл окна. Перед дверью квартиры смрад сделался почти невыносимым. Еще не успев найти этому феномену хоть какое-то объяснение, я заметил, что выражение моего лица автоматически переключилось на «встревоженное». К горлу подступила тошнота. Я выудил ключ из кармана и отпер входную дверь.
Никогда не забуду зрелища, представшего моему взору, когда я вошел в квартиру. Повсюду, кто на полу, кто скорчившись у стены, сидели и лежали какие-то незнакомые люди. В одной только прихожей я насчитал шестерых. Но тотчас же понял, что во всей остальной квартире их не меньше, а то и больше. Среди них были старики и юнцы. Пучками, пачками, связками. На матах и на листах картона. Одежда их была в жутком состоянии — рваная, грязная, слившаяся с ее владельцами. У большинства мужчин были растрепанные, всклокоченные бороды.
Наверное, я замер и какое-то время просто стоял без движения. В следующий миг, когда сознание ко мне вернулось, кто-то, единственный из всех согбенных, скорчившихся, распростертых, способный держаться на ногах, появился на пороге гостиной. В мою сторону этот «кто-то» не смотрел. Он нагнулся к одному из нашедших приют в нашей квартире и протянул ему какой-то предмет, чтобы тот лежа мог прижимать его к себе и тискать как мягкую игрушку: это была моя кофейная кружка с фрактальными узорами. Облагодетельствованный молча поднял в знак благодарности голову, а потом снова свернулся калачиком. Кто все эти люди? Откуда они взялись? Человеком, способным держаться на ногах, была Марианна. Вот она исчезла в глубине квартиры, где почему-то едва горели лампы. Все комнаты окутывал полумрак.
Разумеется, я пошел за ней следом. Любой на моем месте подчинился бы такому импульсу. Я шел точно по снегу, но почти беззвучно. Марианна успела тем временем выйти на балкон. Я с трудом мог различить ее фигуру в слабом свете, пробивающемся с соседских балконов; вот она наклонилась и снова выпрямилась. Я поспешно, в несколько шагов, добрался до своего кабинета, стиснув какую-то монету в кармане брюк и стараясь не дышать. Может быть, это смерть. В моей комнате пахло сыростью, словно в порту. Мне хотелось неистово, дико заорать. Кто эти люди? Но вопрос этот был столь чудовищен, что сформулировать его вслух я никак не мог.
В моей постели тоже нашлось место страданиям. В ней ютились четверо мужчин. Они лежали, тесно прижавшись друг к другу и тяжело дыша. Под моим письменным столом расположились еще четверо, все завернувшись в шерстяные одеяла, — это были подростки. Один из них поглядел на меня. Перекошенный рот и немного выпяченные губы. Перед ним на полу лежала моя электрическая зубная щетка с зарядным устройством. Большую часть одеял, которые явно раздала им Марианна, я никогда прежде дома не видел. Узнал лишь немногие. Вот например плед, которым я обычно укутывал ноги, когда смотрел телевизор. Я вышел из комнаты. Мой рот наполнился слюной, но сглотнуть ее я не мог. Не зная, что делать, я осторожно положил ключ от входной двери в позолоченную плоскую вазу в гостиной. Здесь на полу тоже лежали люди. Их было много — в лохмотьях, недужных, с кожей, покрытой язвами, хорошо различимыми даже в полумраке. В квартире жужжали мухи, первые, так сказать, ласточки литургического года. Они оставались невидимыми, но расслышать их было нетрудно. Одеяние, в которое была облачена Марианна, цветом напоминало старинные каменные колонны. Я заметил это только теперь, с опозданием, и только словосочетание «Норберт Гштрайн», совершенно лишившись привычного смысла и наполнившись зловещей, жуткой угрозой, реяло в моем опустошенном сознании, подобно полотнищу на ветру. Мои внутренние ветряные мельницы замерли.
На одном из пришельцев, устроенных возле телевизора, красовалась рубашка с рисунком из фигурок Чарли Чаплина. Какое-то мгновение я силился удержаться за них взглядом, за принт с усами и котелком. Человек этот лежал с закрытыми глазами, вцепившись рукой в складку рубашки. Здесь, в гостиной, господствовал самый омерзительный смрад. Сладковатое и резкое зловоние чередовалось с горькими и терпкими запахами. А вид прижавшихся друг к другу, и даже обвивающих друг друга, как на старинной страшной гравюре, несчастных, страждущих тел напомнил мне документальный фильм о кораблях работорговцев, виденный много лет тому назад. Но эти люди пришли сюда добровольно. На лицах их было написано облегчение, они чувствовали, что находятся в безопасности, они достигли цели. Именно в этот миг я осознал, что это зрелище не предназначалось для моих глаз, никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах.
