На дисплее автомата высветилась цена, три шестьдесят пять. Число дней в году. Я оглянулся на свое кресло, наверняка до сих пор излучавшее тепло моего тела. Вот, значит, как. Посмотрел, нет ли на стене рядом с автоматом пауков, но их там не оказалось.
Я громко чихнул, и хотя молодая семья, расположившаяся слева, взглянула на меня с какой-то странной благодарностью, временного скачка не последовало, нам еще предстояло ждать и ждать, до бесконечности. Когда прозвучало объявление, что в пятнадцать часов нам будет сообщена дополнительная информация, я поначалу воспринял это известие без всяких эмоций, но потом разозлился из-за перечисления часов, точно первоклашкам в начальной школе («тринадцать, четырнадцать, пятнадцать»), и написал Марианне. Она откликнулась только спустя десять минут. «О господи», — написала она. В ответ я послал ей селфи, на котором запечатлел себя, сидящего с мрачным взором возле выхода на свой рейс.
«Ждать все равно что глетчеры доить, — написал я и через некоторое время добавил: — Я, снедаем отчаянием, вот-вот заору, уподобившись Норберту Гштрайну».
«Ах, не делай глупостей, — откликнулась Марианна. — А то опоздаешь в Канаду».
«Ха-ха», — ответил я.
«Прости, я занята, — сообщила она. — Напиши мне, когда будете вылетать».
«Ок».
В шестнадцать часов нас запустили в самолет, принеся извинения за доставленные неудобства. Я отписался Марианне, что вот, наконец, вылетаем. Она не отвечала, и я отключил айфон: мир померк, и от него, словно в вынужденном дзене, остался лишь конкретный миг бытия.
Мы строем прошли через рукав. У входа в самолет образовалась очередь. Люди с маленькими чемоданчиками на колесиках. Братья мои и сестры. Откуда-то просочилось что-то, напоминающее солнечный свет, даже тень листвы внезапно обозначилась на их спинах, но это был всего-навсего оптический эффект. Как только мы поднимемся в воздух, все наладится. Лица, затылки. Газеты.
Начиналась фаза мыслей вслух. Компактный и изящный, я разместился на своем сиденье — ни дать ни взять батарейка в отделении для элементов питания. Следующие несколько часов я проведу в компании собственных рук, коленей и пальцев ног, и больше ни единой живой души. Но что если. Что если все-таки. Нет, стюардессы не удостаивали меня взглядом. Багаж убирали на верхние полки. Неигровые персонажи со своими судьбами, которые тикают у них в грудной клетке несколькими строками исходного кода. Я углубился в созерцание проплешин на незнакомых затылках, и тут мне пришло на память словосочетание «точки соприкосновения». Затем я стал давать проплешинам имена. Вот эта, например, лысина на голове тощего, измученного человека имела такой вид, словно носила имя Скотти. «Hi, I’m Scotty the Bald Spot. I like pillows, hats and warm summer rains».[16]
Появился человек с клипбордом в руках, он хотел попасть в кабину пилотов. Обслуга кому-то звонила. Вела какие-то переговоры. На летном поле вокруг еще одного самолета суетились крохотные человечки, их усилия я ощущал кожей своего собственного чела. Теперь я был Гулливером и превратился в этот огромный летательный аппарат. Буря все еще не улеглась. Снаружи проносились облака, стекло иллюминатора испещряли следы дождевых капель. Внезапно вспомнился парк в Зальцбурге, с воробьями и детьми, разгуливающими вокруг старой круглой клумбы. Этот образ своих воспоминаний я окрестил Ральфом. Врата Шартрского собора по имени Ральф. Христос-лев, называемый Ральф. Томили нас еще долго, но потом бортпроводники закрыли, наконец, двери. И вся махина медленно тронулась с места. Остановилась. О, старая круглая клумба, ведущие в сумрак врата.[17] Покатились дальше, потом снова остановились. Вдалеке лаял флюгер.[18]
Прошло полчаса. Новое объявление. Нас снова просят на выход. В терминал нас отвезет автобус. Вокруг поднялся ропот. Англоязычные пассажиры еще подождали, пока объявление повторят по-английски, но потом и они разочарованно вздохнули и замотали головами. Самолет ведь уже выкатывал на взлетную полосу. Но теперь силы у него явно иссякли. Или дело в непогоде.
— Они точно с ума сошли, — сказала моя соседка.
— Я пытаюсь улететь в Канаду вот уже девятый раз. И каждый раз одно и то же, — заверил ее я.
Она восприняла мою ложь как должное, негодующе кивнула и встала, но потом снова опустилась в кресло. Нам ведь предстояло еще дожидаться автобуса.
— Тут поневоле начинаешь сомневаться, что такая страна вообще существует, — продолжал я.
— Это уже переходит все границы, — промолвила она.
