Правда, глаза слишком призывные, чтоб можно было сказать, что она счастлива. Скорее натура ищущая и многое претерпевшая в этой жизни. И где он только взял ее, старший брат?
Видно было, что ей не место в слободском домике от обувной фабрики, который получил в тридцатых годах парторг фабрики, его отец, где выросли оба брата на руках матери-вдовы, тянувшей их двоих на одну зарплату. Место её там, в Москве, блистать в салонах. Очень амбициозная, со старшим братом разговаривает покровительственно.
Димка сразу захотел произвести впечатление на нее, для чего начал с братом мужской спор, специально заготовленный для первого политического разговора за столом: какой из фронтов – западный или южный – важнее? Не по масштабу военных действий, кто тут спорит, а для будущего? По масштабам вовлечения народов в эту бойню? Иран и Америка – масштабы планетарные.
Рассказав, как они в Иране воевали, как гонялись за бандами и охраняли союзнический конвой, он быстро перешел на свои и своего взвода геройства. Какие были случаи, да как его ранило. Надеялся, что они так же, как и он, раскроются и расскажут о себе – как старший воевал на западном фронте, как встретил Фифу. Димка всё взглядывал на нее, и получилось не слишком убедительно про тегеранское депо советских паровозов, про то, что до 1946 года их не выводили оттуда и что тегеранская встреча – в политическом смысле – самая важная.
Брат недоуменно и высокомерно посмотрел на него. Чего, мол, такое Димка буробит? Всё решалось и будет решаться в Европе, где был он и где все разведки сложили оружие и перешли на нелегальное положение – в Чехии. И ему предлагали после войны остаться агентом там. Да он, как дурак, не остался. Как же! На родину надо! А что тут ни жрать, ни работы – ничего нет, он об этом не думал. А сейчас жалеет, да вернуться уже нельзя. И что говорить? Да и не положено.
Но то ли Димка до смешного перевозбудился, то ли водка подействовала на него как-то не так, то ли вообще его посыл своей откровенностью вынудить их разговориться, был неверен, только они выслушали его молча и как-то странно переглядываясь.
Словом, тему он не вытянул. Из-за пикировки с братом смутился и на их молчание сказал:
– А я вот демобилизовался и познакомлюсь с кем-нибудь.
Это было провально, но еще как-то логично для беседы. А дальше он ляпнул что-то уж совсем несуразное и обидчивое: «У меня с женщинами не только знакомства были, у меня от одной и ребенок есть».
Как будто и не было четырех лет войны. Старший брат опять оказался сильнее, а он опять младшим и играющим от старшего. И в детстве, и в подростках, когда он проваливал с братом спор «кто-кого», так и сейчас он решил достать Фифу уже совершенно невозможным – другими похождениями, чтобы не думала, что он какой-нибудь мальчик, что и у него есть победы на любовном фронте и даже были серьезные отношения. И даже такие, что дальше некуда: у одной даже ребенок от него есть.
Но тут, путая все его построения, из-за печки вылетела мать и коршуном накинулась на него.
– Какой еще ребенок?
– Ну, мой ребенок, – потупился он.
– Так вот вернись и забери его. Нечего по миру свои семечки разбрасывать.
– Ну куда же я поеду? Я только что приехал.
– Пиши – пусть она привозит. Ребенок должен быть в дому.
И мать опять ушла за печку, где готовила и не мешала мужскому разговору двух выросших сыновей, а переживала свои материнские радости – «Вон Мотя Выпхина – двоих послала на войну – двое и вернулись. Живы-здоровы. Повезло ей».
Утром Мотя опять пристала:
– Ну что, написал?
– Да напишу!
И он написал: «Выезжай с ребенком. Дима».
Лидка читала это письмо и ей виделось: «Люблю, люблю, люблю». Побежала, схватила ребенка, схватила белье с веревки и начала засовывать в какую-то сумку. Бельё не влезало. Отец ей:
– Ты куда?
– А я в люди. Ты же говорил – чем быстрее в люди уйдешь, тем быстрее настоящим человеком станешь.
– Да как же это? Может, я такое и говорил, а теперь жалею.
– Не надо жалеть. Мне некогда. Зайди на хлопковую станцию, скажи, чтоб они мне переслали трудовую книжку. А если не пришлют, то и Бог с ней.
Схватила ребенка – и на поезд.
Мать много раз мне рассказывала, как она приехала в Кубинку. Но до сих пор я не пойму, как у нее в руках всё уместилось? В одной – деревянный чемодан с маленьким накладным замочком. В другой – матрас. В поездах матрасы не выдавали – только личные. А еще я и сетка с виноградом.
Выйдя из-за печки и увидев нагруженную Лидку, Мотя сказала:
– Фу, какую нечесаную взял.
А Фифа на следующий вечер шепнула:
– А он тут с одной женщиной познакомился.
Но Лидка этого как бы не услышала и ничего никому не сказала. В ней звучало его письмо – «Люблю. Люблю. Люблю». С него она хотела начать свою жизнь.