Вряд ли я когда-либо узнаю, кто разнёс весть, вернее, призыв, но кто-то его разнёс, и вот, сквозь открытую дверь мы с avvisatori увидели, как валит прочь народ. Мужчины, женщины, дети – все двигались в одном направлении, но для службы было рановато. Встревоженные, мы присоединились к толпе, теряясь в догадках: пожар, большая пьяная драка, а может, кто-нибудь пропал в ущельях? Что привлекло столько любопытных?
Вокруг галдели так, что я не разбирал ни слова. Тем более говорили в основном на местном; изредка в него вкраплялась немецкая речь, но и её искажали невозможные, ни на что не похожие диалектизмы. Потому я просто шёл, слушая, как дрожит земля, ощущая, как колеблется воздух, пронизанный необъяснимым напряжением. Это могло бы быть паломничество, мог бы быть крестный ход… но это было кое-что другое. Вскоре я узнал направление, по которому раньше только ездил. Горожане шли на кладбище.
Когда они достигли его, солдат, если те и стояли на страже, уже смели. Все, кто смог прийти, пришли, и наступали друг другу на пятки, и тесно жались, и грудились в гомонящую массу, сквозь которую мы с Вудфоллом старательно продирались, чтобы что-то понять, хотя мой спутник, кажется, и так многое понял. По крайней мере, в какой-то момент, нахмурившись и сжав мой рукав, он вкрадчиво шепнул:
– Не смейте вмешиваться, что бы ни увидели. Не сегодня.
Вскоре я понял суть предостережения и оценил его своевременность. Мне очень хотелось вмешаться; я до сих пор раскаиваюсь из-за того, что остался в стороне. Да, возможно, я пострадал бы, но… но как такое возможно в цивилизованном обществе? А впрочем, вспоминая услышанный ночью рассказ, слово это лучше забыть. Древний мир, мир реальный действительно вырвался наружу. Вырвался и бесчинствует.
…Когда мы пробрались вперёд, омерзительное действо уже началось. Горожане раскопали несколько могил и выложили тела в ряд на росистой траве. Я видел здесь солдата, видел несчастную принцессу, кожа которой уже пошла кое-где пятнами, видел тех, кого не знал, – четыре трупа… Крайней в ряду лежала
– Прежде чем лечь в гробы, они обмывают друг друга лунной водой… в следующую ночь это делает их ещё сильнее.
Дочь швеи единственная выглядела так пугающе противоестественно; прочие шестеро казались обычными трупами разной степени давности. Разложение выдавали и внешние изменения, и запах, и облепившие одно тело жирные светлые личинки. Но всё это не остановило, не вразумило никого.
Толпа сомкнулась, не пропуская кого-то из близких усопших. Отдалённые крики, мольбы и плач этих несчастных, не способных остановить надругательство, я явственно различал, и меня мутило от дикой нереалистичности происходящего. Не владея собой, я в запрещающем жесте простёр руку; Вудфолл резко, прежде чем кто-то бы обернулся, перехватил её и опустил, рыкнув: «Вы слышали?» А несколько дюжих мужчин – могильщиков или лесорубов – уже под одобрительный гвалт заносили топоры.
Один за другим трупы обезглавливали, потом протыкали кольями. Лязги лезвий и хрусты рёбер сопровождались радостными возгласами из толпы. Лица, напряжённо исказившиеся, временами скалившиеся, слились в многоглазое, многоротое чудовище, лишённое рассудка. Я не удивился, заметив в стороне доктора Капиевского и неподалёку – Вукасовича. Я видел даже Маркуса без парика – или похожего на него хорошо одетого человека. Возможно, я и обознался, ведь поблизости вообще не было знати, а если и была, то в задних рядах. Никто не вмешивался. И это безнаказанное бесчинство простого люда, который суть кровь и плоть любого народа, делало всё страшнее. Вудфолл не ошибся: зло заметало следы, изощрённо и виртуозно. Я опоздал.
– Анджей! Пожалуйста! Не надо, не…
Из толпы вылетела вдруг хорошо одетая девушка с барашками каштановых локонов, бросилась к телу белокурого Рихтера, но Лех, занёсший над юношей топор, не глядя отвесил ей затрещину. Девушка немного отлетела и упала навзничь; несколько пар рук схватили её за волосы и потащили назад, в гущу. «Шлюха! Нечистая!» – прошипел кто-то, и я снова услышал удар, но его сразу заглушили новый лязг топора и хруст шеи. К девушке на помощь ринулся Вукасович, а за ним и Капиевский; оба пропали в толпе.
