Млада взяла приготовленную сестрой плошку, обмакнула тряпицу в отвар и осторожно приложила к его спине. Хальвдан дёрнулся, но тут же замер и все следующие прикосновения выдержал, не издав ни звука и не шевелясь. Только Млада видела, как пот блестящей испариной покрывает его тело всё больше, как ходят желваки на его скулах. Она старательно, но, насколько это было возможно, аккуратно промыла кожу вокруг чуть подсохших рубцов и отставила миску в сторону. Потом набрала из большого бурдюка чистой воды в другую плошку и, сев напротив, обтёрла влажной тряпицей шею, руки и грудь Хальвдана, стараясь не задерживаться на них взглядом слишком долго. Всё это время он пристально смотрел в её лицо, будто искал что-то, но молчал и всё так же не шевелился.
— Я бы и сам мог, — проговорил он, когда Млада закончила.
— Не мог, — отрезала она. — Я знаю, как тяжело шевелить руками, когда вся спина изрезана на ленты.
Хальвдан прищурился, и в его глазах застыл вопрос, которого он так и не задал. Млада, чувствуя почему-то злость на саму себя, бросила тряпку в полупустую плошку и собралась встать, но верег качнулся к ней, придержав за локоть.
— Посиди ещё немного. Прошу тебя.
И Млада осталась на месте. Хальвдан выпил отвар, что оставила ему Ведана, и снова медленно лёг на живот. Они пробыли так, в тишине, ещё долго. Верег не спал. Млада знала это, прислушивалась к его дыханию и видела, как вздрагивают его веки, когда он открывает глаза, будто хочет убедиться, что она ещё здесь. В голове назойливо крутился вопрос о том, что довелось услышать от Вархана. Что связывало верега с его дочерью, и почему вельможа говорит, что тот убил её? Но ничего спрашивать Млада не стала — что было, то быльём поросло. Кто из них нынче без тяжёлого груза за спиной?
Хальвдан уснул лишь под утро. Млада разбудила Рогла и сама легла. Сон тут же поглотил её: теперь она была спокойна.
Кирилл давно уж забыл дорогу в Новруч, и теперь ехал по ней, будто в первый раз. А когда остался далеко позади самый западный город княжества Ульчиг, места стали совсем чужими. Словно и деревья здесь другие, и воздух, и земля, влажная от тающего снега, пахнет по-другому. Незнакомо. Слишком сильно он хотел забыть всё, что связывало его с отцом и его владениями. И так старался, что это всё же случилось.
День проплывал за днём, дремучие сосновые леса сменялись дубовыми рощами, где что ни дерево, то древний исполин — втроём ствол не обхватишь. Кряжистые ветви их нависали над дорогой, будто хотели ухватить за шиворот, как нашкодившего сына. Так оно, верно, и было. И ответ перед отцом держать придётся, если Кирилл хочет, чтобы тот хоть что-то ему рассказал.
А вскоре светлые дубравы сменились бесконечными равнинами, бурыми от прошлогодней травы с редкими пятнами снега, или черными озёрами вспаханной по осени земли. Взгляд быстро уставал от однообразия и серости умирающей зимы, что из последних сил ещё пыталась дотянуть своё время. Скоро Масленица, будут в городе гуляния, и чучело Морены вспыхнет на площади под ликование люда, готового встретить весну.
Прошла не одна седмица в пути, и теперь до Новруча оставалось всего ничего — три дня, если в дороге не случится задержек. Гридни устали, как и сам Кирилл. Почти вся одежда, и сменная тоже, покрылась добрым слоем грязи, хотелось отмыться и как можно дольше не садиться на лошадь. К тому же тревожила мысль, что время уходит, и однажды можно проснуться утром не собой, а кем-то другим, кто уже не позволит узнать правду.
Все чаще Кириллу во снах приходили будто бы обрывки далёких воспоминаний. Словно он однажды позабыл о своей настоящей жизни, а теперь она вновь всплывала в памяти самыми яркими моментами. Битвами и пирами, смехом незнакомых детей и мягкостью волос чужой женщины на коже… И Кирилл не хотел, чтобы всё это однажды вытеснило его прошлое. И потому он торопился и торопил своих ватажников, и без того измотанных донельзя.
Однако перед последним рывком до Новруча решено было устроить большой привал. Расположились на ночёвку в приветливой ореховой рощице, что островком росла посреди необъятного поля, в котором, как в море, тонуло закатное солнце. Лешко увёл Расенда, и Кирилл неспешно прошёлся по округе, до щиколоток увязая в мягкой, влажной земле. Когда он вернулся, обнаружил, что гридни уже вольготно расставили палатки и его шатёр. Горели костры и приятный дух горячей еды окутывал лагерь уютом и спокойствием. Почти как дома.
Кирилл не стал уединяться: с некоторых пор находиться среди людей ему было приятнее, чем одному. Да и надёжнее. Самому себе он уже не доверял.
Но насладиться в полной мере умиротворением тихого вечера никому не удалось. Неподалёку, на дороге, послышался сначала шум, в котором через несколько мгновений начали угадываться топот копыт и тихое громыхание телег. Громко переговаривались люди, видно, тоже решая, где остановиться ночевать, а вскоре свет их факелов замелькал между деревьями, приближаясь. Значит, костры увидели.
