— И перестань заглядывать через плечо.
— Ты сам сказал…
— Ничего такого я не говорил. Я не просил меня отвлекать.
Жан-Люк негромко выругался.
— И держи подсвечник ровно, ты рвёшь мне свет.
Жан-Люк выругался повторно, после чего вздохнул и произнёс:
— Ты пишешь Пророчество.
— Да, — коротко ответил Редька.
— Но почему здесь?
— Я пробовал писать на берегу, но не получилось. Я стоял перед холстом с кистями в руках и не мог сделать ни одного мазка. Я не чувствовал картину, не видел образов, ничего не видел, кроме моря.
— Море смутило тебя?
— Не думаю, — ответил художник, останавливая работу. — Море — моя любовь. Когда я стою на берегу, а волны набегают, наперебой сплетничая друг о друге… а по ним скользит сёрфер-ветер, и я дышу вместе с ними — с волнами и ветром, и прикасаюсь к этой громадине… то понимаю, что Море вечно. Оно не смущает, а вдохновляет. Ведь Море — это бесконечность.
— Время — это бесконечность, — не согласился призрак. — Миры горят, как спички, а время вечно. Рано или поздно останется только оно.
— Время — это ложь.
— Не смей спорить, — хмыкнул Француз. — Я знаю о времени намного больше тебя.
— Не знаешь.
— Знаю!
— Его у тебя нет, Жан-Люк, оно закончилось, когда пуля пробила твоё сердце.
— Но с тех пор оно тянется, как сонный ослик по пыльной дороге Прованса.
— Нет, Жан-Люк, с тех пор его у тебя нет, — проворчал художник, вновь принимаясь за работу. — А когда не останется ничего, время тоже исчезнет — ведь оно потеряет смысл.
— Разве живо только то, что имеет смысл?
— Ты вот живёшь.
— Я имею смысл? — заинтересовался призрак.
— Возможно.
— Имею?
— Ну… получается, — признал художник, лишь бы приставучее привидение отстало.
— Какой?
— Ты мне скажи.
Несколько секунд Француз молчал, наблюдая за работой Редьки и обдумывая последние фразы, после чего покачал головой и заявил:
— Вы, русские, все идиоты.
— Поэтому ты решил остаться?
Жан-Люк развёл руками и вздохнул. И едва не выронил подсвечник, за что удостоился очередной порции брани. Помолчал, глядя на холст, — художник вновь отступил, разглядывая работу, и призраку не пришлось выглядывать из-за спины, — и спросил:
— Почему ты решил взяться за Пророчество?
— Сегодня я встретил девушку, — медленно ответил Редька, коротким мазком поправляя центральную фигуру. — Необычную… Странную…
— Марси? — тут же спросил Француз.
— Как ты догадался? — удивился художник.
— Попробуй сообразить, умник.
— Ты тоже её видел? — Редька резко посмотрел на призрака. — Когда?
— Девушка очень странная, даже по моим меркам, — рассмеялся тот. — Но с ней было интересно.
— Кто она?
— Понятия не имею.
— Или не хочешь говорить?
— Я не разобрался, — честно ответил Француз. — Но думаю, тебе не нужно её бояться.
— Почему сразу бояться? — растерялся художник.
— А почему ты спрашиваешь?
— Я хотел ей помочь, — объяснил Редька. — Мне показалось, что она плохо понимает происходящее.
— Помощь потребуется тем, кто с ней столкнётся.
— Она кажется слабой.
— Кажется.
— Что ты знаешь о ней? — повторил вопрос художник.
— Ещё меньше, чем она знает о себе.
Мудрёные ответы Жан-Люка в конце концов привели к закономерному итогу: Редьке надоел разговор, и он снова взялся за работу.
— О Пророчестве она тоже ничего не знает, но я могу ей помочь. — Теперь художник занимался морем. — Свети лучше, Жан-Люк, и молчи, когда я работаю.
— Мог бы не напоминать, — проворчал Француз. — Я самое молчаливое привидение в истории этого мира.
Это место называли «Капитанской гаванью». Не дом — квартиру. Дом был старый, благородной постройки, с колоннами и большими окнами, не растерявший горделивого облика даже под оккупацией трипалов. В нём не появилось ни пошлых магазинов, торгующих поддельным алкоголем и водкой «в розлив», ни притонов, даже «богемных», с кокаином и дорогими шлюхами, ни меняльной конторы или «бутика» с китайским ширпотребом «для избранных». Дом сохранил себя в строгости, хотя фасад за время хозяйничанья низших обветшал, но морщины не позорят, а говорят о возрасте.
Позора дом не допустил.
Именно в нём располагалась просторная трёхкомнатная квартира с балконом на море, которую местные и прозвали «Капитанской гаванью» — её жильцами всегда были капитаны. Не адмиралы, нет, только три большие звёздочки на погонах, кортик и орденские планки солидного размера. Одинокие, вышедшие в отставку капитаны появлялись в «гавани» с минимальным количеством вещей и скромно доживали свой век в самой морской из всех крепостей России. Уходили с воинскими почестями, под залпы салюта, а через положенное время в «гавани» появлялся новый капитан.
Не адмирал.
Ходили слухи, что квартира принадлежит флоту и предназначена для тех, кто женат на Море, кто не знал и не хотел знать другой жизни и не мог расстаться с ней, даже списавшись на берег. И по всему выходило, что слухи имели под собой основание.
