Шесть историй. Шесть куплетов из песен знаменитых рок-групп. Шесть жанров. И многослойный сюжет, с математической точностью связывающий новеллы в объёмный роман, вплетающий в нашу повседневность невозможное и неосуществимое. Отражение — мир, в котором можно купить мечту, молодость, признание и даже зло. Цена невысока — всего лишь человеческая жизнь. Но, к счастью, всегда находятся те, кто готов противостоять Злу: и внешнему, и внутреннему. С виду обычные люди, которых вы каждый день встречаете на московских улицах или питерских набережных, в Отражении становятся орудием возмездия. Но как бы ни преображались герои в Отражении, оно, если присмотреться, не так уж и сильно отличается от привычного Дня. Ведь оно — отражение нашей реальности, в наших глазах, наших сердцах, наших умах и капле дождевой воды…
© Панов В., 2017
© Оформление. ООО «Издательство "Э"», 2018
Посвящается моей жене Наталье,
Отражению моего сердца…
Тень птицы, бесшумно скользящая по земле. Прячущийся в зеркале двойник. Трепещущий на поверхности реки образ города и другой, почти невидимый, сотканный из капель неба… Каждую секунду, каждое мгновение мир смотрит на себя и порождает Отражения. Бесчисленное множество Отражений, перемешанных так густо, что Явь становится неотличимой от Таинства. Отражения железа и камня, желаний и надежд, веры и мечтаний, забытого прошлого и усталого будущего, тайных помыслов и жутких страхов… Отражения любви и ненависти. Они раздвигают горизонты реальности и вплетаются в ткань мира, делаясь его частью и порождая новые Отражения.
Ибо всё, что мыслимо, — осуществимо. Ибо всё, что мыслимо, — настоящее.
Каждый вечер я иду к тебе
И зажигаю свечи на твоём окне.
Каждый вечер гонит дождь меня,
Но снова тают свечи, с ними таю я…[1]
Морщина!
Не тоненькая, напоминающая упавшую на лицо паутинку, а настоящая, глубокая морщина, обезобразившая лоб. Проклятая морщина, дерзко намекающая на возраст, на те годы, что остались позади. Не вечность, конечно, но долгие, очень долгие годы. Давно стёршиеся из памяти и навсегда оставшиеся в ней. Годы побед, свершений, поражений… Годы жизни. Невозможно долгой для подавляющего большинства людей жизни.
Он знал, что бессмертие не для него, что настанет час, когда уникальный ритуал перестанет действовать и неумолимое время явится к нему с пачкой неоплаченных счетов, но за длинную свою жизнь свыкся с мыслью, что до конца далеко.
А проклятая, очень глубокая морщина только что сказала: «Нет!»
Старость и бессилие гораздо ближе, чем кажется, и морщина — далеко не первый их признак. Есть ещё неприятный запах изо рта, который невозможно заглушить никакими освежителями. Сухая кожа. Блёклые волосы. Ноющие перед дождём суставы…
Сила пока есть, но время уходит, и если раньше он проводил ритуал раз в год, то теперь его приходится совершать каждые три-четыре месяца. Пройдёт ещё лет десять, и ритуал перестанет работать.
Совсем.
— И тогда я умру.
Он боялся смерти, но фразу произнёс спокойно, потому что не ждал её сейчас. Смерть снова будет обманута.
Он нежно прикоснулся подушечками пальцев к холодному стеклу, погладив своё отражение по щеке, и вернулся к столу, сервированному на одну персону. Тарелка тончайшего антикварного фарфора — не пошлая современная штамповка, а настоящая старинная работа, сочетающая в себе стиль и благородство. Серебряные приборы, изготовленные особо, с личным вензелем, подчёркивающие высокое положение хозяина. Графин с дорогим красным вином и хрустальный бокал.
Электрическая люстра выключена, комнату освещают три свечи.
Ни золото, ни серебро, ни хрусталь, ни фарфор для проведения ритуала не требовались, но ему нравилось украшать таинство дорогим антуражем, нравилось создавать атмосферу мистического романа девятнадцатого века. Он был поклонником старой литературы и с любовью выстраивал пышные декорации, несмотря на то что суть происходящего заключалась в обыденном поглощении особо приготовленного кушанья. А все заклинания были произнесены во время приготовления блюда. Тогда вершилась магия, и сложная церемония шаг за шагом изменяла мир ради исполнения его желания, а сейчас… Сейчас ему предстояло просто съесть блюдо. В одиночестве. Запивая его превосходным красным вином с нотками ежевики и долгим послевкусием.
— Ну-с, приступим, — он всегда начинал этот особый ужин такими словами.
Снял крышку с фарфоровой супницы, в которой плавало главное блюдо — не очень большой кусок варёного мяса, осторожно переложил его на тарелку и неспешно, словно священнодействуя, отрезал первый ломтик. Небольшой. Только для того, чтобы раззадорить аппетит.
Он положил кусочек в рот, тщательно пережевал, проглотил, запил глотком вина и замер.
— Прекрасно! — В этот момент он всегда делал короткую паузу, наслаждаясь открытием ритуала. — Прекрасно!
А вот затем случилось чудовищное преображение.
Исчез элегантный «аристократ», в одиночестве ужинающий при свечах. Пропали благородная осанка и строгие жесты. Исчезла стать. Глаза мужчины выпучились, словно голову распирало изнутри, рот перекосило, а пальцы скрючились, и руки стали напоминать когтистые лапы хищной птицы. Мужчина отбросил приборы, вцепился в мясо и принялся с рычанием рвать его зубами. Проглатывал, не успевая прожевать, и тут же рвал следующий кусок, словно боясь, что кусочек отнимут и он останется без деликатеса. Мужчина перепачкал и лицо, и руки; сок и слюни стекали по подбородку на одежду, оставляя грязные следы на ней и скатерти, но мужчине было всё равно.
Он жрал.
