Но эта война совершенно непонятна и не нужна русским туземцам, — а их 70 % населения, да еще 15–20 % европейцев первого поколения.
Русское простонародье вовсе не хочет воевать! Сегодня трудно передать словами и описать просто иррациональный страх пред массовой мобилизацией, охвативший русскую деревню. Уже осенью 1914 г. число дезертиров составило 15 % призванных, а к 1917-му — до 35 %. Для сравнения — в Германии процент дезертиров не превышал 1–2 % призванных, во Франции — не более 3 % за всю войну. При том, что в Российской империи призван был заметно меньший процент мужского населения. Нигде дезертирство не стало массовым, типичным явлением, не выросло в проблему национального масштаба — кроме России.
Потери Российской империи в Первой мировой указываются с огромной «вилкой» — то десять миллионов погибших, то семь. Почему? Откуда такое различие? А очень просто. Долгое время старались не указывать числа военнопленных, а было их три миллиона. Вот и писали, то учитывая одних погибших, то приплюсовывая к ним еще и сдавшихся в плен.
Изо всех воюющих стран только в Австро-Венгрии военнопленных было так же неправдоподобно много. К 1917 г. в России накопилось их до 600 000 человек. Это тоже породило странную «двойную статистику» — когда население Красноярска в 1917 г. показывают то как 70 000 человек, то как 120 000. Все правильно: в лагере для военнопленных под Красноярском было около 50 000 человек. Считать можно или с ними, или без них — как удобнее.
Но в австро-венгерской армии пачками сдавались в плен славяне. Те, кто не хотел жить в империи Габсбургов, под властью Австрии, не желал воевать с другими славянами. Численность таких доходила до 43–44 % — чехи, словаки, поляки, хорваты, сербы. В апреле 1915 г. на российскую сторону почти в полном составе перешел 28-й Пражский полк, а в мае — значительная часть 36-го Младоболеславского. Всего же за годы Первой мировой добровольно сдалось в русский плен около полумиллиона солдат-славян австро-венгерской армии. Они содержались в особых лагерях — отдельно от немцев, австрийцев и венгров. И отношение к ним было другое.{181}
Эту обстановку чешского национализма, резко отрицательного отношения к Первой мировой, нежелания воевать за австрийцев хорошо показал в «Бравом солдате Швейке» Гашек.{182}
Но с российской-то стороны сдавались в плен представители титульной нации! И сдавались иноязыким, инокультурным немцам, Получается — довольно большая часть подданных Российской империи относилась к своему правительству примерно так же, как инородцы, покоренные Габсбургами, Даже хуже.
Тех, кто воевать совершенно не хотел, гнали на фронт во всех странах. В России это принимало наиболее страшные и непривлекательные формы. Особенно сильно давал себя знать раскол на европейцев и туземцев.
Война велась в таких масштабах и такими методами, что кадровых офицеров вскоре выбили на 60–70 %. К 1917 г. офицеры — в основном, полуобученные призывники из образованной верхушки, которым не хотели подчиняться солдаты — вчерашние крестьяне. Для них офицеры, «золотопогонники», были «барами», людьми из более благополучной, сытой и образованной городской России.
О царской семье ходили отвратительные слухи: и о любовной связи императрицы с Распутиным, и о том, что в спальне у императрицы стоит телефонный аппарат, по которому она передает секретные сведения в германский Генеральный штаб.
Есть великое множество анекдотов начала XX века, сведенных в серию «Брусиловский анекдот». Идет, мол, Брусилов после аудиенции у государя по Зимнему дворцу. За колонной рыдает цесаревич Алексей. Брусилов к нему:
— О чем плачете, ваше высочество?
— Как мне не плакать? Немцы наших бьют — папенька плачет, наши немцев бьют — маменька плачет.
Смешно, да не очень.
К 1917 г. в армии находятся порядка десяти миллионов человек. И почти все не хотят воевать! Матросы Балтийского флота, солдаты тыловых гарнизонов просто панически боятся отправки на фронт.
Семь миллионов погибших.
Полтора миллиона дезертиров.
Три миллиона военнопленных.
Одно скажу — до чего же прав был Столыпин!
Сделать революцию в России невозможной можно было легко и просто, проведя необходимые реформы. Два-три года — и угроза снята. Маяковский может писать что угодно, Филонов и Троцкий пусть заходятся в пароксизмах злобы. Они уже не опасны.
Столыпин хотел, не меняя политического строя, довести модернизацию страны до конца. Это было возможно, но требовало очень много времени. Причем только мирного. Глубоко правы были и он, и другие политические деятели, старавшиеся любой ценой удержать Российскую империю от крупных войн. Они если и не понимали, то интуитивно чувствовали — война приведет к упрощению и экономики, и человеческих отношений.
Сила цивилизации — в организации, сложности, умении делать квалифицированную работу, способности учиться. Первая Мировая страшно упростила мир, заставила играть по примитивным правилам. Преимущества русских европейцев над туземцами стали намного меньше, А то и исчезли совсем.
