Война дала в руки оружие сотням тысяч, миллионам призванных и отправленных на фронты. Миллионы вооруженных и к тому же не знающих, во имя чего воюют — страшная сила.
К 1916 г. все фронты заколебались, поплыли, Солдаты бежали с фронта чуть ли не целыми частями. Не бежали — уходили с оружием. Эти солдаты подчинялись только тем приказам, которым им нравились, охотно братались с противником и пили водку с немцами. Они отказывались отдавать честь офицерам, ходили расхристанные и пьяные, а на замечания отвечали, размахивая оружием. Должность младшего офицера стала чуть ли не самой опасной в России — и угроза исходила уже не от противника.
В конце 1916 г. с фронта бежала вооруженная толпа, понимая или чувствуя: это не их война. Дезертиры из крестьян стали грозной политической силой. Они пытались смести все, что появилось после Петра — частную собственность, например. Рассказывая об «аграрных беспорядках», в СССР изо всех сил старались преуменьшить их кровавый характер. Мол, крестьяне делили землю, и в этом-то состояло главное.
Но, во-первых, крестьяне вовсе не только захватывали помещичью землю, они грабили и убивали самих помещиков и членов их семей. Не всегда и не всех, разумеется, но при плохих отношениях с деревней самым разумным для помещика уже в конце 1916 г. было бежать в город — конечно же, всей семьей. Про еврейские погромы писали много, про помещичьи — можно сказать, ничего. А ведь было помещиков около три тысяч; с членами семей и с прислугой — десятки тысяч людей на Россию. До сих пор мало известна книга о событиях того времени, а жаль.{183}
Во-вторых, в этих помещичьих погромах активнейшим образом участвовали как раз беглецы с фронтов. Без таких беглецов даже как-то сомнительно, чтобы погромы могли осуществиться. Если же в семье помещика было несколько взрослых мужчин с оружием, то очень сомнительно. Но ведь были семьи, где все мужчины были на фронте. А тут появляются в деревне наглые, пьяноватые (при сухом законе) рожи с винтовками, становятся центром притяжения для еще не призванной молодежи: пацанов лет 16–17. Эта молодежь вовсе не хочет на фронт, но развращена войной, безнаказанностью, оружием. Она легко готова идти за агитаторами.
В-третьих — крестьяне и дезертиры жгут, убивают и грабят вовсе не одних помещиков. Точно так же поступают они и с теми, кто вышел «на отруба» после столыпинской аграрной реформы — то есть отре зал свою землю от общинной и стал вести собственное частное хозяйство. Земли «частников» крестьяне обобществляют, делают общей землей общины. Самих частников то не трогают, то (при сопротивлении) убивают.
Так же поступают порой и с «кулаками» — т. е. со всеми «справными», сколько-нибудь обеспеченными крестьянами, не обязательно даже вышедшими из общины.
И наконец, в-четвертых: гарнизоны в больших городах, включая Москву и Петербург, тоже охватывает революционное движение! Крестьянские парни призваны в армию, их то ли отправят, то ли не отправят на фронт, и если отправят, то неизвестно, когда.
А тут поток таких же точно крестьянских мобилизованных парней, но в обратном направлении — с фронта! Эти парни, по крайней мере, некоторые из них, охотно покажут бумажку-листовку, сагитируют за анархистов или эсеров. Но даже если и не будут агитировать, то их пример — другим соблазн: можно-то на фронт и не попасть! А способ какой? Да простой — участие в политических событиях. Вы сколько будете пить нашу кровь, эксплуататоры проклятые?! Вот мы вас!
Без этого многомиллионного отряда беглецов с фронта Гражданская война вообще не состоялась бы или происходила совсем по-другому — по крайней мере, в деревнях.
В 1914 г. в русской армии к моменту мобилизации насчитывалось 1 300 000 человек, плюс 1 000 000 мобилизованные солдат, унтер-офицеров и офицеров запаса.
Эту кадровую армию выбили уже к середине, а то и к началу 1915 г.
На место выбывших из строя кадровых или хотя бы офицеров запаса пришли наспех обученные в так называемых четырехмесячных школах прапорщиков пехоты. В основном, это были недоучившиеся студенты. Они не отличались ни дисциплинированностью, ни особой лояльностью ко власти. У абсолютного большинства из них не было 3–4–5 поколений предков, истово служивших Отечеству.
Армия 1917 г. — это другая армия, чем была в 1914-м.
Солдаты тыловых гарнизонов просто панически боятся отправки в действующую армию. Они готовы поддержать любую силу, которая оставит их в городах и избавит от фронта.
При этом любые войска, снимаемые с фронта для участия в «политике», автоматически становятся «верными» правительству: тем, кто снимает их с фронта и делает тыловыми.
Балтфлот в Первой мировой почти не воевал. В тесноте кубриков матросы подыхали со скуки, устанавливали примерно такие же нравы, какие возникают в заключении. Давно известно: если запереть вместе молодых парней примерно одного возраста, у них установятся нравы «человека, лишенного современной культуры… нравы дикаря».{184}
