После этой исповеди мои щеки горели, как после оплеухи… Меня не столько поразили сами грехи, сколько то обстоятельство, что о своих тяжких преступлениях против шестой заповеди (не прелюбодействуй) ксендз рассказывал, ничуть не волнуясь и не стесняясь, словно признавался в том, что выкурил сигарету.
Какое-то время я тешил себя мыслью, что это «один из двенадцати», неизбежное исключение. Но однажды попросился ко мне на исповедь ксендз, пользовавшийся в округе славой истинного апостола, исповедовать которого я считал незаслуженной честью для себя. По окончании исповеди я упал на колени перед алтарем и горько зарыдал. Мой идеал оказался зауряднейшим грешником, которого Библия нарекла именем Онан…
Чем больше ксендзов обращалось ко мне, тем сильнее становилась уверенность: то, что я принимал за исключение, является правилом. Вначале я пытался поучать ксендзов, но однажды получил резкую отповедь:
— Ксендз, нравственное богословие я знаю не хуже вас! Я обратился к вам не за возвышенным поучением, а за разрешением от грехов!
Чем дальше, тем больше угнетала меня мысль: почему бог терпит такое положение? Ксендзы бессильны против своего естества, это мне уже ясно. Но ведь господь-то всемогущ! Как же он допускает подобное зло? Почему он дозволил папам учредить противный людской природе целибат? В чем смысл безбрачия?
На втором году пребывания в Гульбиненае я надумал повести прихожан в Шилуву, где пышно отмечалось рождество пресвятой богородицы. В дорогу двинулось человек двести. Мы наняли несколько товарных вагонов и с ближайшей станции отправились в Титувенай. Оттуда богомольцы, представляя «живые четки», с хоругвями и светильниками шли двенадцать километров пешком.
Все дороги и тропинки были запружены людьми. Многие женщины ползли на коленях. Вокруг звучали песнопения, молитвы. Когда мы приблизились к часовне Шилувской богоматери, у всех текли слезы; многие, распростершись ниц, целовали землю.
Два дня в Шилуве пробежали словно сон, словно единый миг. Я возродился духовно, укрепился в вере, был полон энергии и горел желанием действовать на благо церкви, как после самой впечатляющей реколлекции. Я и уехал бы из Шилувы в таком возвышенном настроении, если бы не последний день.
Теплый, мглистый осенний вечер. Я сижу в исповедальне. Когда стемнело, к оконцу исповедальни приблизилась девушка.
— Мои родители небогаты, а я очень хотела учиться. Меня отдали в гимназию, но потом не хватило средств… Тут предложил нам помощь один ксендз. Он увидел, что я способная, взялся дать мне образование, и я переселилась к нему. Когда я подросла, ксендз начал уделять мне усиленное внимание, потом пытался соблазнить. А когда я воспротивилась, пригрозил, что не будет больше платить за учебу и выгонит на улицу… Я долго боролась, но в конце концов не устояла… И вот теперь я беременна, отец. Как мне теперь быть? Ксендз велит сделать аборт, обещает все уладить, оплатить. Говорит, никто ничего не узнает… Но ведь я уже мать, мне жаль ребенка! Я его каждую ночь вижу во сне…
Да, она уже мать — шестнадцатилетняя девочка, гимназистка седьмого класса! И в самом деле, что же ей теперь делать?
Горько рыдала юная грешница, плакал и я, ее духовник…
Исповедь подавила меня. Что значат все молитвы и стихиры, все мессы, шествия и «триумфы веры» перед трагедией неизвестной гимназистки? Вся церковная шумиха не в силах заглушить ее жалобы.
Та исповедь окончательно развеяла живший во мне кристально чистый образ священника.
Если девочка горько плачет, обиженная и брошенная бессердечным юношей, мы называем его подлецом. Но как назвать божьего слугу, поступающего так же? А ведь он не исключение…
Возвращаясь из Шилувы, я все время слышал всхлипывания девочки под окошком исповедальни… И пробовал представить себя на месте бога. Допустил бы я, чтобы избранный мной служитель совершил такой отвратительный поступок? Ни один порядочный человек не позволил бы свершиться подлости! А господь дозволяет…
У меня накопилось немало вопросов, которые настойчиво требовали разрешения. Одни из них носили философский, другие социальный, третьи текстологический характер. Еще в семинарии меня мучили некоторые неясности, связанные с земной жизнью Христа.
Согласно евангелиям, во время смерти спасителя солнце затмилось и три часа всю землю окутывала тьма. Почему же об этом столь продолжительном затмении сообщает только священное писание? Ведь затмения солнца вызывали в старину суеверный ужас у невежественных людей. Не приходится сомневаться, что необыкновенно длительное затмение, сопровождавшее смерть Христа, должны были бы пространно описать все тогдашние литераторы и историки. Больше того, отголоски этого чудесного явления дошли бы до нас в легендах и преданиях всех народов.
Но коль этого нет, упоминаемое евангелиями затмение — миф, а не исторический факт. Как же согласовать божественное происхождение священного писания с такой крупной неувязкой? Ведь евангелия — богодухновенные сочинения! Какую цель преследует всевышний, вводя нас в заблуждение?