Ничуть не сомневаюсь, что, если бы мои просьбы слышал человек, способный помочь мне, он бы сжалился надо мной. Неужели же бог, это всеблагое и всемогущее, как утверждает религия, существо, мог быть хуже, бессердечнее людей?
То, что бог не услышал моей молитвы, было еще одним веским доказательством его небытия. Вывод напрашивался только один: святая святых была пуста…
По мере того как во мне увеличивалось неудовлетворение религией и церковью, возрастал и мой интерес к жизни светского общества, этого нового для меня мира. Я стал замечать в светской действительности все больше положительных сторон, которых раньше не видел, все сильнее становилось желание самому включиться в созидательный труд народа.
Я еще бывал на исповеди, но с каждым разом все неохотней; в чем мне было каяться, в чем признаваться? Я уже не боялся сомневаться в догмах, читать индексированные книги без разрешения епископа, есть по пятницам скоромное и т. д.
Бревиарий я еще листал, но все чаще спрашивал себя: кому это нужно? Богу? Если он и существует, то ему от моего чтения ни холодно ни жарко.
Когда церковь перестала быть для меня божественным учреждением Христа на земле, остановился пульс моего священства.
Был ли это какой-то особенный момент в моей жизни? Кажется, нет. Ведь четкой грани между священником и мирянином нет и не может быть; процесс разочарования в призвании происходит очень медленно, едва заметно, подобно тому как исподволь занимается заря и ночь сменяется днем.
А бог еще держался! Как ни странно, дело обстояло именно так: религию я уже не признавал, но в бога еще верил. Правда, мое представление о боге тоже менялось. Постепенно от него остался только знак вопроса. И все же этот знак беспокоил меня: должна же существовать, думал я, первопричина бытия.
Но и это продолжалось недолго. Я наконец согласился с тем, что вечность материи исключает бога.
Наконец этот долгожданный день наступил.
Потом бывшие мои коллеги и начальники сокрушались:
— Сами виноваты… Прошляпили! Надо было вовремя спохватиться. Мы бы уличили его в недозволенных связях с определенными личностями, освободили от обязанностей профессора духовной семинарии, выслали бы из Каунаса, скомпрометировали, запретили служить — тогда и отрекайся от сана! Это не произвело бы того эффекта, который вызвал неожиданный скандал.
До глубокой ночи приводил я в порядок свои вещи, потом лег, но сон не шел ко мне.
Как обычно, я в урочный час пошел в костел, облачился, взял чашу и вышел к алтарю, тихо радуясь финалу моего священства.
Mecca подходила к концу. Я предложил хлеб и вино, причастился, приобщил благочестивых женщин, прочитал последнюю молитву, закрыл служебник, поцеловал жертвенник, повернулся с возгласом «Dominus vobiscum» («Господь с вами») и, глядя на коленопреклоненных людей, медленно, четко проговорил:
— Jte, missa est!
«Ступайте, месса окончена!» — эти слова шли от чистого сердца. Моя служба окончена! Сегодня я навсегда сбрасываю маску священства, скрывающую мое истинное человеческое обличье.
Чем ортодоксальнее вероучение, тем больше расходится оно постепенно с реальной жизнью и тем труднее ему заставить своих последователей продолжать верить в застывшие догмы. Возникает острая потребность в модернизации, приспособлении к изменившимся условиям жизни верующих если не самих догматов, то хотя бы их толкований. Но модернизация вероучения — палка о двух концах! Религиозная вера по самой своей природе стремится формировать и закреплять в своих приверженцах консерватизм и инерцию мышления. И, приступая к каким-либо нововведениям, церковь каждый раз оказывается под огнем критики сразу с трех сторон — со стороны ярых модернистов, недовольных половинчатостью предпринятых ею шагов, со стороны консерваторов, восстающих против любых изменений «божественных» установлений, и конечно же со стороны ученых-марксистов, справедливо трактующих эти нововведения как убедительное свидетельство не божественного, а земного, естественного происхождения религии. Поэтому любая попытка изменения догматики или ее трактовок ставит церковь в сложное положение. Но и на прежних, замшелых позициях церковь тоже уже оставаться не может. Несмотря на отдельные периоды оживления религиозности, даже в капиталистических странах все больше пустеют и закрываются костелы, православные церкви, кирхи…
Ну какому современному человеку, даже в капиталистических странах, не говоря уже о социалистических, будет импонировать, например, такой факт, что Христос принадлежал к роду израильских царей? Идея монархии давно уже изжила себя.
И сегодня царская родословная Христа вызывает у многих верующих больше смущения, чем почтения. Вот почему католическая церковь теперь предпочитает говорить о нем не как о потомке царского рода, а как о рабочем человеке, плотнике и сыне плотника.