Помню, какой счастливой была мать, когда мы вместе пришли в мечеть и старики, собравшиеся там, решили, что я достоин стать воспитанником медресе.
В декабре я поехал в Бухару. О том, насколько я был искренен и простодушен, можно судить по весьма забавному эпизоду. Вместе с другими документами, необходимыми для поступления в медресе, я подал в приемную комиссию и комсомольский билет. Можете представить, какое это вызвало веселье. Но мне было не до смеха. Получилось, что я зря ехал в Бухару — комсомольцев в медресе не принимают. Так я впервые узнал, что вера и комсомол несовместимы.
Пасмурно было у меня на душе, когда я возвращался домой. Мучил стыд перед земляками. Но дома меня ожидали еще более огорчительные новости. Оказывается, пока я был в Бухаре, меня конечно же исключили из комсомола.
Короче говоря, доставил я хлопот и райкомовским работникам, и колхозному руководству…
Уезжал я в Бухару достойным уважения юношей, а вернулся домой опозоренным. Землякам в глаза было стыдно смотреть. И надежды аксакалов не оправдал, и весь колхоз перед областным начальством опозорил. Так мне прямо в глаза кое-кто и говорил. А Умурзаков, тот, что рекомендацию мне давал в комсомол, приехал ко мне и говорит: крепко ты меня подвел. Но, мол, не это самое главное. А что, спрашиваю, главное? А главное, отвечает, в том, что каждый из нас пойдет своим путем. Я буду коммунистом, а ты — служителем Аллаха. Я буду думать о земном счастье людей, а ты о небесном. И когда каждый из нас начнет подводить итоги, как и зачем прожил он свою жизнь, то эти итоги сами скажут за себя. Так вот, главное, Абзалдин, понять это в начале жизни, а не на закате ее, когда уже ничего исправить нельзя.
И хотя тогда я с ним не согласился, эти слова крепко запали мне в душу.
Стал я работать в колхозе учетчиком, но тяжело мне было среди земляков. А тут в Кызыл-Кие организовали горное ФЗУ. Ну я и попросился направить меня туда на учебу. Получу хорошую специальность, думал я, уеду куда-нибудь работать, и покроется забвением история с медресе. Ведь честно трудиться можно и не будучи комсомольцем, и веровать можно искренне и не будучи имамом или казы.
И опять в мою судьбу вмешалась мать. Она горячо любила меня и все время хотела устроить мою жизнь наилучшим, с ее точки зрения, образом. Приехав в Кызыл-Кию, она забрала из училища мои документы, из общежития — вещи и заявила, что мы едем домой. Она, мол, подыскала мне невесту и договорилась с ее родителями. А после свадьбы я снова должен буду ехать в Бухару— поступать в медресе.
Зарипа была девушкой из верующей семьи, спокойная, покладистая. Именно такая жена, сказала мне мать, необходима будущему имаму. Отец, как всегда, соглашался с матерью.
В ту пору, откровенно говоря, я и не помышлял о женитьбе. Ведь я твердо решил получить хорошее образование, серьезную профессию и вернуть себе былое уважение земляков, вычеркнуть из их памяти позор моей неудачи. На поступление в медресе я уже не надеялся и не рассчитывал — очень уж мне неудобно было появиться на глаза людям, перед которыми я так осрамился. Семья же могла разрушить все мои планы, связать меня по рукам и ногам. И всю жизнь тогда до седой бороды все будут помнить мой позор…
Но как мог я, мусульманин, нарушить волю отца и матери, не посчитаться с мнением старейшин, которым мои родители и родители Зарипы объявили о нашей свадьбе как об уже решенном деле и которые одобрили этот союз? Как я мог оскорбить отказом и Зарипу, и ее родителей, и всех ее родственников? Я женился. Вскоре после свадьбы пришла повестка, и меня призвали в армию. И, лишь отслужив в армии, я вновь приехал в Бухару. К моему удивлению, некоторые преподаватели еще помнили меня и встретили шутками. Я выдержал все экзамены и был зачислен на первый курс. Жить меня определили в ту самую худжру, где жил когда-то Садреддин Айни. Я был счастлив. Выучусь — стану уважаемым человеком в кишлаке. Кого еще верующие уважают больше, чем имама, получившего специальное духовное образование? Кто лучше знает сокровенные тайны веры? Кто ближе к богу и угоднее ему своими делами?
Мы изучали Коран и хадисы, фикх и каллиграфию, арабский язык и математику, географию и Конституцию СССР.
В медресе училось около 80 человек. Разные это были люди и по своему характеру, и по уровню общей культуры, и даже по возрасту. Здесь сидели, как говорится, за одной партой и семнадцатилетние юнцы, и семидесятилетние аксакалы. В последующие годы возраст поступающих ограничили, но в мое время было так. И я всегда чувствовал себя неловко, когда рядом со мной преподавателю отвечал седобородый старец.
Каникулы у нас были долгие — четыре месяца, и я всегда проводил их дома. Отношение земляков ко мне заметно переменилось. Теперь уже аксакалы ставили меня в пример другим верующим юношам, соседи почтительно относились ко мне и моим родителям.