Была у нас в общине парализованная девушка. Уже после того как ее разбил паралич, она приняла водное крещение и крещение «духом святым». Согласно вероучению, бог либо испытывает болезнью веру человека, либо наказывает его за грехи. И до того мне стало жалко ее, что я стал размышлять над тем, каким же должен быть ее грех, если за него последовало такое наказание?
Если господь испытывал ее веру, думал я, то после того, как она приняла оба крещения, веровала и не роптала, ее надо было бы исцелить. Если же она наказана, то почему ей не прощен грех, если господь допустил ее в число «избранных», то есть получивших крещение «духом святым»? Может, господь просто забыл про нее или ждет какого-нибудь повода, чтобы проявить свою милость? И я стал молиться за нее.
Я молился и один, и вместе с другими единоверцами. Молился день за днем, самозабвенно и неистово.
Господи, молился я, обрати свою милость на эту девушку, если ты такой, каким я тебя представляю, ты не пройдешь мимо нее! Ведь это же ты сказал — где собрались двое или трое во имя твое, там я среди них, и если будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе: перейди отсюда туда — и она перейдет и ничего не будет невозможного для вас!
И после одной из особенно страстных молитв я вдруг с ужасом подумал: «А что если там, куда я взываю, пустота?»
Помню, как страшна была эта мысль. Я содрогнулся и от этого открытия, и от страха перед собственной дерзостью. Но страх тут же отступил, зато навалилось отчаяние.
Ночью я не смог сомкнуть глаз ни на одну минуту. Потеряв бога, я стал искать его. Я перебирал всю свою жизнь, судорожно пытаясь уцепиться за былую убежденность, ибо пусто и жутко было мне без бога. Но в памяти возникали лишь те случаи, когда я и раньше вставал в тупик, но отмахивался от собственного недоумения тем, что это для меня пока непостижимо, что есть в этом высший смысл, еще скрытый от меня. Я пытался вспомнить все, что укрепляло и питало мою веру, но и там не мог отыскать бога. Не было его ни в пророчествах, ни в иноговорении, не было его ни в проповедях, ни в молитвах. И сами библейские тексты предстали передо мной по-новому, обнажились своими противоречиями, повелевая то любить, то ненавидеть, то все прощать, то за все платить той же платой…
Я обращался к иноговорению, но и в нем не обнаруживал истины. С самого детства считал я полноценным верующим лишь того, кто был крещен «духом святым», то есть получил дар говорения на языках иных. И наши проповедники, и сам я, готовя верующих к крещению «духом святым», ссылались на слова Христа о неотступной молитве, внушали, что молиться необходимо до тех пор, пока бог по неотступности молящегося не пошлет ему «духа святого», знамением чего и является говорение на иных языках.
После длительного поста, наставления и покаяния желающий получить крещение начинал длительную непрерывную молитву. «Дай, дай, господи, дай…», или же: «Крести, крести, господи, крести…», или: «Излей, господи, излей, излей…» — молил он, как правило, час за часом. Чтобы помочь ему, все присутствующие в молитвенном собрании тоже начинали громко молиться. И вскоре в общем шуме невозможно было понять, кто, на каком языке и о чем молится. Наконец все постепенно затихали, и только желающий получить крещение продолжал исступленно взывать к богу. И если язык у него начинал заплетаться, речь становилась лепечущей, нечленораздельной, а сам он впадал в экстаз, то считалось, что он исполнился «духа святого».
Случалось, что люди с крепкой психикой долго не могли привести себя в такое состояние, и тогда на помощь им приходили старшие «братья» и «сестры», имеющие «дар воспоможения». Когда язык молящегося начинал заплетаться, они присоединялись к его молитве и требовали, чтобы он повторял за ними слова на ином языке. Если молящемуся это удавалось, то тогда тоже считалось, что на него сошел «дух святой». И если в молитвенном собрании присутствовал кто-либо, имеющий дар истолкования языков, то он пояснял верующим, что именно говорит бог устами молящегося на иных языках. Не раз и не два приводил я на молитвенных собраниях слова апостола Павла: «…кто говорит на незнакомом языке, тот говорит не людям, а богу; потому что никто не понимает его, он тайны говорит духом».
Долгие годы воспринимал я говорение на иных языках как одно из убедительных свидетельств нашей причастности к сокровенным тайнам веры. Я уже знал, что, критикуя нашу позицию, баптисты приводили слова апостола Павла из того же первого послания к Коринфянам: «…если я приду к вам, братия, и стану говорить на незнакомых языках, то какую принесу вам пользу, когда не изъяснюсь вам или откровением, или познанием… Так если и вы языком произносите невразумительные слова, то как узнают, что вы говорите? Вы будете говорить на ветер… Я более всех вас говорю языками; но в церкви хочу лучше пять слов сказать умом моим… нежели тьму слов на незнакомом языке». И еще: «Если вся церковь сойдется вместе, и все станут говорить незнакомыми языками, и войдут к вам незнающие или неверующие, — то не скажут ли, что вы беснуетесь?»