- Ну, зашли по пути, выпили, - признался Прохор. - По паре стакашков бражки.
- Да немного, - поддакнул Митрий. - Не опьянели, не думай. А смеемся от веселья.
Иван хмыкнул:
- Ну, ясно, не с грусти. Так чего веселитесь-то?
Прохор посерьезнел первым:
- Михайлу Пахомова помнишь? Ну, который при само… тьфу, при Дмитрии был?
- Ну, помню…
- Так мы его в кабаке встретили, пьянющий - в дым. И серебро швыряет - направо-налево. Так он, Михайла-то, что удумал - кошку вином напоил, не знаю уж, откуда он ее взял, хозяйская ли то была кошка, или он ее как-нибудь с собой принес, неважно. Вот она, заразища, по столу ходит, шатается, хвостищем бьет, ровно тигра, - а в кружки мордой лезет, видать, водка понравилась!
- Да-а, - выслушав, покачал головой Иван. - То-то, я смотрю, вам потеха. По делу узнали чего?
- Да узнали, - Прохор махнул рукой, присаживаясь на крыльце на скамейку. - Сначала я расскажу, потом - Митька.
- Давай, - протянув друзьям кувшин с квасом, Иван приготовился слушать. Даже глаза прикрыл - так ему лучше представлялось, что Прохор рассказывал.
С утра еще ярко светило солнце, а белые и палевые облачка несмело теснились над дальним лесом. Зеленщики, кроме лука, укропа и огурцов, продавали букеты васильков и фиалок, и Прохор уже полез за медной монеткой - купить для кузнецкой дочки Марьюшки, - да тут же раздумал. Не монетину пожалел - цветы-то куда девать, помнутся. На обратном пути прикупить, разве что? Вздохнув, парень махнул рукой да зашагал дальше, а шел он на Таганку, именно там, на берегу Яузы, устраивались иногда тренировочные кулачные забавы, которые, говорят, частенько посещал Михаил Скопин-Шуйский.
Прохор шагал, щурясь от солнца, и думал о завтрашнем дне. Суббота - можно было, наконец-то, встретиться с Марьюшкой возле церкви. Нет, не возле этой вот, деревянной и неказистой, а возле белокаменной, святых Петра и Павла, где уж такие золоченые маковки, что в иные дни и глазам глядеть больно. Не то что здесь…
Прохор обошел церковь и свернул к паперти… едва не наступив на дерущихся парней. Один - здоровый, мосластый, краснорожий - мутузил другого - маленького и щуплого. Точнее говоря, уселся тому на грудь и с вожделением бил по лицу кулаками, приговаривая:
- Вот тебе, вот! Не крестись, ворюга, на чужие иконы!
Лежащий в пыли парнишка уже и не пытался вырваться, а только просил, плакал:
- Не бей меня, Анемподистушко, не бей… Не буду больше.
- Знамо, не будешь, вор!
Остановившись, Прохор в числе других зевак некоторое время молча наблюдал за всей этой сценой, потом усмехнулся и подошел ближе:
- Ша, парни! Вес у вас уж больно разный.
Здоровяк с удивлением обернулся:
- А ты кто такой, чтобы мне указывать?
Вполне резонный, между прочим, вопрос. Только вот задан он был с таким презрением, с такой беспросветной наглостью и кондовой уверенностью в собственной правоте и непогрешимости, что Прохор ничего не ответил, а только махнул кулаком. Один раз… А больше и не надо было - краснорожего словно ветром сдуло - полетел кувырком в кусты, оклемался, высунул морду.
- Еще? - присев, участливо осведомился Прохор.
Здоровяк помотал головой:
- Не надо. Здорово бьешь! Где так наловчился?
А вот эта фраза была произнесена с явным восхищением!
- Нет, право слово, славно ты меня положил! Аж до сих пор в левом ухе звенит и земля перед глазами вертится. - Выбравшись из кустов, здоровяк отряхнулся, одернул кафтан и как ни в чем не бывало улыбнулся Прохору. - Показал бы удар-то, а?
- И за что ты того парнища трепал? - задумчиво поинтересовался тот.
- А, Никешку! - Парень снова улыбнулся. - За дело, вестимо. Не раз уже в церкви примечал: он, гад, украдкою на нашу родовую икону молится, своя-то, видать, не помогает - вся их семейка лентяи да попрошайки, только и знают, что на жизнь жалиться. А чего жалиться-то? Чтоб лучше да веселее жилося, ты возьми да займись каким делом, ведь верно?
- А, пожалуй, верно, - мотнув головой, согласился Прохор. Новый знакомец определенно начал вызывать у него симпатию.
- Вот и я говорю. Предложил тому же Никешке к нам на сукновальню пойти, вальщиком или красилем, - куда там, отказался. Тяжело, говорит. А разве у нас тяжело? Не сами - станки работают, да на водяном колесе, зря, что ли, мельницу на Яузе-реке ставили? - Здоровяк почесал голову. - Может, стоило Никешке иное что предложить? Не чужой ведь, сосед, хоть и молился на чужую икону… Эй, Никешка!
Прохор обернулся, проследив за взглядом парня. Ну да, как же! Будет там Никешка лежать, дожидаться. Давно уже и след простыл.
- Так покажешь удар-то? - обернулся парнище.
Прохор улыбнулся:
- Тебя как звать-то?
- Анемподист. Ондрея Горемыка сын. Про Горемыкины мельницы на Яузе слыхал? Наши! - Анемподист с гордостью выпятил грудь. - Сам Дмитрий-царь нам благоволит, с его милости скоро бумагу делать зачнем - не хуже хранцузской.
- Да ты, видать, богатей, Анемподист!
- Да уж, не бедствуем. Да ты на кафтан-то мой рваненький не гляди, не в кафтане дело… Прямо скажу - не люблю я этого всякого щегольства… А вот удар ты мне все ж покажи - дельный! Ух как в ухе-то звенит славно! Сам-то откель будешь?
